Правда в том, что я никогда не знаю, что говорить, когда смотрю на картины в компании друзей. Мне кажется, от меня ожидается какое-то удивление: внезапное озарение. Но как сформулировать то, что я вижу, так, чтобы это не свелось к банальностям? Неглубокие тарелки на карточном столике, горсть яблок и груш.

Возможно, одна из причин, по которой я люблю концептуальное искусство, заключается в том, что, хотя о нем трудно говорить, то, что можно было бы сказать, если все-таки попытаться, отдаленно напоминало бы аргумент — возможно, даже саморефлексивный аргумент, то есть нечто такое, что пришлось бы по вкусу философу-аналитику. А перед натюрмортом я молчу.

Особенно неуместной претенциозность кажется именно в отношении натюрморта: выносить веские суждения о глубинном смысле обыкновенных вещей — даже если внимательно и конкретно всматриваться в детали — значит рисковать разрушить этот смысл, превратив обыкновенное в необыкновенное. Автор рецензии, Роуланд Бэгнелл, приводит замечательную, хотя, к сожалению, апокрифическую историю о Роберте Фросте. Однажды слушатель попросил его объяснить смысл одного из его стихотворений, и Фрост ответил: «Вы хотите, чтобы я сказал это хуже?»

Итак, молчание. Я смотрю на натюрморт, на неглубокие тарелки, на яблоки и груши. … И все же в компании даже молчание кажется исполненным какого-то скрытого значения, словно само говорит: «Ну вот, это ведь невыразимо, правда? Ты заметил, сколько всего я, кажется, из этого извлекаю? Все это слишком тонко, чтобы облечь в слова».

В конце концов, лучше пойти одному — быть таким же одиноким, как сам натюрморт, стоя перед ним, — перед жизнью, остановившейся настолько, насколько это вообще возможно, и все же остающейся жизнью.