Гегель в статье «Кто мыслит абстрактно?» увидел в абстрактном и конкретном разные результаты двух разных мышлений: одного – свойственного необразованным людям, другого – образованным. И получилось у него, что конкретно мыслят лишь профессора гегелевской философии, а люди, занятые конкретным, определенным видом труда – мыслят абстрактно. Конечно, Гегель подбирает удачные и правильные примеры. Его персонажи действительно совершают ошибки, связанные с эмоциональным, стихийным абстрагированием. Например, городская толпа абстрагируется от личности преступника и обстоятельств, которые привели его к преступлению и оценивает его однобоко, как сказал бы логик, «обобщает на недостаточных основаниях», в зависимости от своих случайных предпочтений: девушки говорят: «ах, какой он хорошенький», а мужчины злорадствуют по поводу его казни. Все это ошибки и Гегель в этом прав. Но!

Если бы Гегель снизошел до общения с ремесленниками, он обнаружил бы, что они – всяк в рамках своей специальности – мыслят вполне конкретно, даже те из них, кто нигде не учился. Иначе они не могли бы заниматься своим ремеслом. Скажем, кузнец в рамках своего ремесла обязан мыслить конкретно, иметь представления о свойствах руды, с которой он работает. Торговка быстро разорится, если не будет иметь никакого представления о конкретных денежных операциях. Но в планы Гегеля не входило изучать реальное мышление реальных людей; он имел заветную цель из области теологии, а не науки или философии: обосновать конкретность бога. Вот и вышло у него: раз конкретен лишь бог, а человек – только в связи с ним, то всякая чувственно-практическая деятельность, в т. ч. труд как воплощенное проклятие, тонет в бессодержательной неопределенности, в пустой абстракции. Так Гегель воспроизвел платоновско-христианский дуализм. Нет нужды наряжать Гегеля в одежды бравого диаматчика, как это сделал Э. В. Ильенков.

Тот же, кого интересует человеческое мышление, пусть оттолкнется от следующего факта. Человек, чтобы жить, должен ориентироваться в пространстве и выполнять операции с предметами. Это вынужден делать даже высокомудрый философ-гегельянец, даже высокодуховный последователь русской религиозной философии, иначе они просто физически не выживут. И уж тем более, это должны делать простые, «профанные» и «необразованные» герои гегелевской статьи – рыночные торговки, ремесленники и добропорядочные бюргеры. Все они выполняют операции с конкретными предметами и делают это осознанно. А для этого они специализируют предметы, то есть определяют каждый из них по функциям и назначению, и при этом – отделяют каждый из них от другого предмета, определяют каждый предмет.

Когда мы определяем какой-либо предмет, то одновременно совершаем две операции: абстрагирования и конкретизации (как сказал Спиноза: «Determinatio est negatio» (Всякое определение есть отрицание)). Например, мы замечаем: "это - чашка", то есть замечаем, что это – вполне определенная, конкретная чашка, "the cup". Но в то же самое время, одновременно, мы утверждаем: данный предмет не есть стол, стул и так далее, иначе говоря, мы абстрагируемся от всей совокупности того, что данной чашкой не является. Абстрагирование и конкретизация выступают как два разных момента единого мыслительного процесса.

В принципе, конечно, Гегель, Фейербах, а потом и Ленин верно писали о том, что «всякое слово обобщает». К этому необходимо только добавить, что есть разные уровни обобщения (абстракции) и разные уровни конкретизации. «Жучка есть собака» - один уровень. «Собака есть животное» - другой. «Животное есть организм» - третий и так далее; так, исследуя предмет, мы получаем целую иерархию человеческих представлений о нем. На каждом уровне этой иерархии абстракция и абстрагирование - с одной стороны, и конкретность и конкретное - с другой, не вытесняют друг друга, а взаимно друг друга обуславливают, дополняют и обогащают.👇