Протест как форма локального участия
На днях защитил в Высшей школе экономики магистерскую диссертацию. Работа была посвящена муниципальной реформе в России и развитию механизмов участия населения на местном уровне. Постепенно буду делиться отдельными сюжетами из исследования.
В количественной части работы я проверял, как развитость механизмов участия (партисипативных механизмов — от общественных слушаний до местного референдума) связана с локальными протестами. Для этого я сопоставил общую оценку развитости локального участия в каждом регионе в выборке с числом протестных событий, а затем проверил эту связь разными статистическими методами. Интуитивно кажется, что чем лучше развиты каналы участия, тем меньше должно быть протестов. Однако в наиболее полной модели результат оказался положительным: там, где механизмы участия развиты сильнее, зафиксировано больше местных протестов.
Вероятно, это связано с общей институциональной ёмкостью региона. Например, в логике Альберта Хиршмана у недовольного гражданина есть несколько базовых вариантов поведения: «выход», «лояльность» и «голос». Протест в этом смысле является не только конфликтом, но и одной из форм «голоса» — попыткой не покинуть систему, а заставить её отреагировать на проблему. Поэтому сам факт публичного недовольства может говорить не о разрушении управляемости, а о том, что у жителей сохраняется способность предъявлять требования власти.
Отсутствие протестов не всегда означает согласие населения с решениями власти. Оно может быть следствием слабых горизонтальных связей, страха публичного выражения позиции или отсутствия необходимых каналов коммуникации. В таком случае внешняя стабильность оказывается не результатом согласования интересов, а формой латентного недовольства, которое просто не получает институционального выражения. Внешняя покорность может скрывать латентное недовольство и неформальные практики сопротивления.
Поэтому регион без протестов может быть как регионом согласованных интересов, так и регионом, где у населения просто нет ресурсов, доверия или безопасных каналов для коллективного высказывания. Так, например, есть и иная связь: чем выше авторитарность региона, тем меньше публично фиксируемых локальных протестов (см. картинку). Отсутствие протестов может отражать более высокие издержки публичного несогласия и меньшую способность локальных групп переводить недовольство в открытую коллективную форму.
Таким образом, развитые механизмы участия не снижают конфликтность, но могут быть связаны с повышенной видимостью локальных проблем: жители лучше понимают, где искать документы, как формулировать позицию, к кому обращаться и как превращать частную претензию в коллективное требование. Иначе говоря, протест требует не только недовольства, но и определённой социальной инфраструктуры. А это, в свою очередь, позволяет выявлять места, где требуется институциональная корректировка.
Интересный пример — Республика Алтай. Там протесты против муниципальной реформы были связаны с опасением, что после ликвидации поселенческого уровня власть станет дальше от сельских территорий. В результате в итоговой редакции реформы была сохранена возможность прямых выборов глав муниципальных округов, закреплены формы участия жителей, а также даны разъяснения о том, как будут работать территориальные органы МСУ на местах сельских администраций. В этом смысле протест на Алтае стал механизмом, через который региональная модель МСУ была донастроена с учётом позиции сельского населения.
На днях защитил в Высшей школе экономики магистерскую диссертацию. Работа была посвящена муниципальной реформе в России и развитию механизмов участия населения на местном уровне. Постепенно буду делиться отдельными сюжетами из исследования.
В количественной части работы я проверял, как развитость механизмов участия (партисипативных механизмов — от общественных слушаний до местного референдума) связана с локальными протестами. Для этого я сопоставил общую оценку развитости локального участия в каждом регионе в выборке с числом протестных событий, а затем проверил эту связь разными статистическими методами. Интуитивно кажется, что чем лучше развиты каналы участия, тем меньше должно быть протестов. Однако в наиболее полной модели результат оказался положительным: там, где механизмы участия развиты сильнее, зафиксировано больше местных протестов.
Вероятно, это связано с общей институциональной ёмкостью региона. Например, в логике Альберта Хиршмана у недовольного гражданина есть несколько базовых вариантов поведения: «выход», «лояльность» и «голос». Протест в этом смысле является не только конфликтом, но и одной из форм «голоса» — попыткой не покинуть систему, а заставить её отреагировать на проблему. Поэтому сам факт публичного недовольства может говорить не о разрушении управляемости, а о том, что у жителей сохраняется способность предъявлять требования власти.
Отсутствие протестов не всегда означает согласие населения с решениями власти. Оно может быть следствием слабых горизонтальных связей, страха публичного выражения позиции или отсутствия необходимых каналов коммуникации. В таком случае внешняя стабильность оказывается не результатом согласования интересов, а формой латентного недовольства, которое просто не получает институционального выражения. Внешняя покорность может скрывать латентное недовольство и неформальные практики сопротивления.
Поэтому регион без протестов может быть как регионом согласованных интересов, так и регионом, где у населения просто нет ресурсов, доверия или безопасных каналов для коллективного высказывания. Так, например, есть и иная связь: чем выше авторитарность региона, тем меньше публично фиксируемых локальных протестов (см. картинку). Отсутствие протестов может отражать более высокие издержки публичного несогласия и меньшую способность локальных групп переводить недовольство в открытую коллективную форму.
Таким образом, развитые механизмы участия не снижают конфликтность, но могут быть связаны с повышенной видимостью локальных проблем: жители лучше понимают, где искать документы, как формулировать позицию, к кому обращаться и как превращать частную претензию в коллективное требование. Иначе говоря, протест требует не только недовольства, но и определённой социальной инфраструктуры. А это, в свою очередь, позволяет выявлять места, где требуется институциональная корректировка.
Интересный пример — Республика Алтай. Там протесты против муниципальной реформы были связаны с опасением, что после ликвидации поселенческого уровня власть станет дальше от сельских территорий. В результате в итоговой редакции реформы была сохранена возможность прямых выборов глав муниципальных округов, закреплены формы участия жителей, а также даны разъяснения о том, как будут работать территориальные органы МСУ на местах сельских администраций. В этом смысле протест на Алтае стал механизмом, через который региональная модель МСУ была донастроена с учётом позиции сельского населения.