Юрген Хабермас, недавно ушедший из мира, хоть и был публичным интеллектуалом (то есть высказывался по актуальным темам в весьма популярных форматах), всё-таки оставался настоящим философом, а не политологическим поп-блогером. Для него мышление — ценность, а предельные этические основания не лицемерны.
Он (при всей своей вовлеченности в общественную полемику, в том числе порой и на стороне правительства) был против оголтелой воинственной риторики. Он был скорее на стороне умеренности партии переговоров, и его картина мира была далеко не черно-белой, в которой мир делится только на друзей и врагов. Вот удивительные и простые слова (цитирую по обзору Виталия Куренного «Пространство осмысления»):
То есть удаленное риторическое (мы же прав, враг должен капитулировать) участие в войне — это и глупо (самообман, возбужденность, препятствующая мышлению), и этически отвратительно. Хабермас, понятно, был за Украину, но против жертвоприношения украинских мужчин ради морального удовлетворения наблюдателей в ложе.
В русском поле интеллектуальной полемики много умного, наверное. Но вот чистого этически прямого высказывания в духе Хабермаса очень не хватает. Благочестивость уже вообще не является аргументом, увы. Она дискредитирована морализаторством — риторикой, в которой враги плохие, а друзья хорошие. Хабермас, очевидно, различает морализаторский пафос норм лояльности (свой — чужой) от этоса предельных универсальных ценностей, в которых рефлексия обращается прежде всего на себя и на своих.
Но и это читается неловко — глупо же смешивать этическое и политическое. Смешивать, конечно, глупо, а иметь и предельные этические основания, и инструменты политического анализа — умно. И одно без другого не работает: схем и прочей лажи можно любых нафантазировать со зрительской ложи.
Я вот тоже часто не понимаю, как еще говорить о том, что эта война и отвратительна, и нерациональна, чтобы не выглядеть наивным морализатором. Поэтому и пытаюсь заходить контрабандой через разные, как бы, умности — поймать диалог о предельных основаниях через то, что, в отличие от морали, разум еще не до конца обесценен.
В начале войны я думал, что нужно рассказывать, какой там ужас на земле творится, но сейчас уже возникли механизмы игнорирования и оправдания: на войне как на войне — никого ничем не удивишь. Хотя меня-то продолжает многое удивлять (например, недавние рассказы военных о том, как организована система принуждения к «мясным штурмам» с российской стороны). Но главное удивление — это апология насилия как такового, не оправданного тяжелой и предельной необходимостью, а как такового — радостью, что куда-то попали в Киеве или Львове, что происходит (формулировка!) «перемалывание» живой силы.
Хабермас все-таки напоминает, что опыт двух мировых войн привел к «понятийному сдвигу», а именно: «насильственный характер войны утратил ауру естественности». Оправдание войны как нормального (а не предельного, вынужденного средства) — это, конечно, регресс не только в общественной коммуникации, но и в мышлении. Пафос мобилизационной риторики отрубает не только этическое, но и разум.
Оправдывать войны после Второй мировой — это все равно что оправдывать человеческие жертвоприношения после Христа. Можно, но путем отрезания части разума. Все понимают, что происходит херня, но большинство, в том числе умнейших людей, учится думать, что это нормально (всегда же были войны, ну да облажались, но надо же с этим дальше жить), делая свое мышление кривым и от этого ошибочным, боясь стать смешным морализатором на фоне драматических событий.
Выглядеть глупым нередко страшнее, чем выглядеть трусом. А что делать? И иногда правда выглядит очень просто и прямо.
Он (при всей своей вовлеченности в общественную полемику, в том числе порой и на стороне правительства) был против оголтелой воинственной риторики. Он был скорее на стороне умеренности партии переговоров, и его картина мира была далеко не черно-белой, в которой мир делится только на друзей и врагов. Вот удивительные и простые слова (цитирую по обзору Виталия Куренного «Пространство осмысления»):
«…Но разве не является благочестивым самообманом делать ставку на победу Украины в смертоносной войне против России, не взяв в руки оружие? Разжигающая вражду риторика плохо сочетается со зрительской ложей, из которой она так прекрасно звучит».
То есть удаленное риторическое (мы же прав, враг должен капитулировать) участие в войне — это и глупо (самообман, возбужденность, препятствующая мышлению), и этически отвратительно. Хабермас, понятно, был за Украину, но против жертвоприношения украинских мужчин ради морального удовлетворения наблюдателей в ложе.
В русском поле интеллектуальной полемики много умного, наверное. Но вот чистого этически прямого высказывания в духе Хабермаса очень не хватает. Благочестивость уже вообще не является аргументом, увы. Она дискредитирована морализаторством — риторикой, в которой враги плохие, а друзья хорошие. Хабермас, очевидно, различает морализаторский пафос норм лояльности (свой — чужой) от этоса предельных универсальных ценностей, в которых рефлексия обращается прежде всего на себя и на своих.
Но и это читается неловко — глупо же смешивать этическое и политическое. Смешивать, конечно, глупо, а иметь и предельные этические основания, и инструменты политического анализа — умно. И одно без другого не работает: схем и прочей лажи можно любых нафантазировать со зрительской ложи.
Я вот тоже часто не понимаю, как еще говорить о том, что эта война и отвратительна, и нерациональна, чтобы не выглядеть наивным морализатором. Поэтому и пытаюсь заходить контрабандой через разные, как бы, умности — поймать диалог о предельных основаниях через то, что, в отличие от морали, разум еще не до конца обесценен.
В начале войны я думал, что нужно рассказывать, какой там ужас на земле творится, но сейчас уже возникли механизмы игнорирования и оправдания: на войне как на войне — никого ничем не удивишь. Хотя меня-то продолжает многое удивлять (например, недавние рассказы военных о том, как организована система принуждения к «мясным штурмам» с российской стороны). Но главное удивление — это апология насилия как такового, не оправданного тяжелой и предельной необходимостью, а как такового — радостью, что куда-то попали в Киеве или Львове, что происходит (формулировка!) «перемалывание» живой силы.
Хабермас все-таки напоминает, что опыт двух мировых войн привел к «понятийному сдвигу», а именно: «насильственный характер войны утратил ауру естественности». Оправдание войны как нормального (а не предельного, вынужденного средства) — это, конечно, регресс не только в общественной коммуникации, но и в мышлении. Пафос мобилизационной риторики отрубает не только этическое, но и разум.
Оправдывать войны после Второй мировой — это все равно что оправдывать человеческие жертвоприношения после Христа. Можно, но путем отрезания части разума. Все понимают, что происходит херня, но большинство, в том числе умнейших людей, учится думать, что это нормально (всегда же были войны, ну да облажались, но надо же с этим дальше жить), делая свое мышление кривым и от этого ошибочным, боясь стать смешным морализатором на фоне драматических событий.
Выглядеть глупым нередко страшнее, чем выглядеть трусом. А что делать? И иногда правда выглядит очень просто и прямо.