Иногда человек ранит другого именно тогда, когда тот наиболее беззащитен. Колкая шутка, брошенная вроде бы между делом, в ответ на чужую жалобу. Сам он, возможно, и не заметит, что сделал больно. Заметит только, что его раздражает чужое «нытьё», и удивится, когда близкий человек отдалится.
Мы привыкли видеть в жестокости силу. Но очень часто за ней стоит давняя, непрожитая уязвимость.

Шандор Ференци в статье «Путаница языков взрослых и ребенка. Язык нежности и страсти» (1932) описал, что происходит с ребёнком, пережившим насилие со стороны взрослого.

Страх перед несдержанным, почти безумным взрослым преобразует ребенка, так сказать, в психиатра, а чтобы стать им и защитить себя от опасностей, исходящих от лишенных самообладания людей, он должен знать, как полностью с ними идентифицироваться. Если в ходе развития ребенка растет количество потрясений, то соответственно растет и количество разновидностей расщепления личности, и вскоре становится крайне трудно поддерживать контакт без путаницы всех расщепленных частей личности, каждая из которых ведет себя как самостоятельная личность, не подозревающая о существовании других. В конечном счете, может дойти до состояния, которое - развивая картину фрагментации - оправданно будет назвать распылением. Нужно обладать изрядным оптимизмом, чтобы сохранить мужество при столкновении с таким состоянием, но даже и тогда я не оставляю надежду найти связывающие различные части нити.

Анна Фрейд в книге «Я и механизмы защиты» (1936) назвала этот механизм идентификацией с агрессором и показала его оборотную сторону: присваивая черты того, кто угрожал, ребёнок превращает себя из того, кому угрожают, в того, кто угрожает. Пассивно пережитое становится активным.

Воплощая агрессора, принимая его атрибуты или имитируя его агрессию, ребенок преображается из того, кому угрожают, в того, кто угрожает.

Во взрослой жизни этот механизм может проявляться неожиданно: чужая открытая боль вызывает не сочувствие, а злость. Если когда-то собственная потребность в утешении оставалась без ответа, видеть, как другой позволяет себе жаловаться, бывает невыносимо. Где-то внутри звучит: «Ему можно, а мне было нельзя». И удар приходится ровно туда, где другой слабее, потому что именно там узнаётся своя, давно спрятанная незащищённость.

Понимание этого механизма не оправдывает жестокость и не отменяет её последствий: другому действительно больно, и его отстранение закономерно. Но оно позволяет задать другой вопрос. Не «плохой ли я человек» и не «это же просто шутка», а «что поднялось во мне, когда другой заговорил о своей боли?»
Иногда именно с этого вопроса начинается встреча с болью, которая копилась годами и так и не нашла слов.

Фото сгенерировано ИИ.

https://t.me/odinpsy
Канал психоаналитика Дарьи Сороковой, где я публикую интересные истории из прошлого и связываю их с настоящей жизнью.
Работаю онлайн с 2018 года со взрослыми.