—— Как говорили в «Солнцепёке»:
«Война — это страшно».
Страшно? Нет. Не так.
Слово «страшно» слишком чистое. Слишком гладкое. Слишком человеческое.
Война — это когда тебе в голову заливают ржавчину и включают synthwave на такой громкости, что сердце начинает мигать, как аварийная вывеска над выходом, которого нет.
Сначала она далеко. Как чужой фильм. Как плохой саундтрек из соседней комнаты.
Как помехи на экране, которые можно выключить кнопкой. Щелк — и тишина. Щелк — и ты снова дома. Щелк —
Ни черта.
Потом она приходит сама. Без стука. Без титров. Без предупреждения parental advisory.
Просто однажды воздух рвётся, как старая кассета, и ты понимаешь: всё, кино закончилось.
Теперь плёнка внутри тебя.
Первый прилёт — это не звук.
Это игла. Это белая вспышка в мозгу. Это когда реальность на секунду складывается в оригами из грязи, мата, пыли и животного ужаса. Это когда тело падает раньше, чем мысль успевает родиться.
Когда ты ещё человек, но уже наполовину рефлекс. Мясо с задачами. Нерв с автоматом. Пульс в берцах.
А потом кровь.
Кровь всегда слишком красная для этого серого мира.
Слишком живая. Слишком настоящая. Будто кто-то взял и брызнул неоном прямо на бетон. И ты смотришь, и тебя прошивает только одна тупая, мерзлая мысль: это не кино. это не краска. это его кровь. это рядом. это уже здесь. это уже в тебе.
И вот тогда внутри что-то лопается. Не громко.
Наоборот — почти тихо. Как лампа дневного света перед тем, как начать мигать вечно. С этого момента ты уже не живёшь нормально.
Ты просто переключаешься в другой режим. В режим красного. В режим шума. В режим, где каждый шорох — это возможная смерть, каждый рассвет — баг системы, а каждая ночь звучит так, будто небо жуют металлические зубы.
Самое больное — не страх.
К страху привыкаешь. Да, именно так. Привыкаешь. Как к вони солярки. Как к грязи под ногтями. Как к недосыпу. Как к тому, что мир сузился до сектора обзора, до короткой команды по рации, до чужого дыхания рядом.
Привыкаешь жить внутри ужаса, как крыса в щели. И это, наверное, самая больная шутка войны.
Она не просто пугает. Она перепрошивает. Перенастраивает. Перематывает тебя на тот момент, где ты сломался, и говорит: вот так теперь и работай.
Есть фраза: неважно, кто напротив — важно, кто рядом.
И это правда. Голая, ржавая, окопная правда.
Потому что война стирает всё лишнее, как помехи на плёнке, и оставляет только главное: кто потащит тебя, кто не бросит, кто молча сунет сигарету, кто закроет своим телом тот сектор, откуда прёт смерть, кто посмотрит в глаза — и ты поймёшь, что ещё не рассыпался окончательно.
С одними можно ехать хоть в консервной банке на колёсах по дороге, которая давно забыла, что такое мир, — и почему-то спокойно.
Потому что рядом свои. Потому что если и сдохнете, то не в одиночку.
А с другими и тишина звучит как предательство. И даже блиндаж с ними теснее могилы.
Война не выбирает. Ей плевать. Она берёт всех.
Если не вырвет кусок тела, значит, выгрызет что-нибудь глубже. Сон. Голос. Смех. Нормальный взгляд. Способность не вздрагивать от хлопка двери.
Способность идти по мирной улице и не считать автоматически окна, крыши, подвалы, углы, откуда может прийти смерть, хотя смерти там нет, нет, нет, успокойся, это просто двор, просто машина, просто ребёнок уронил бутылку, просто петарда, просто—
Нет никаких просто.
После войны слово «просто» умирает первым.
Никто не возвращается назад. Назад — это рекламная ложь для тех, кто нюхал только попкорн, а не гарь.
Ты можешь приехать домой. Можешь снять берцы. Можешь стоять на кухне, слушать, как кипит чайник, как за окном кто-то смеётся, как телевизор в соседней комнате бубнит про погоду.
И всё равно внутри у тебя не кухня.
🦄 / 👹 \ 👽
