Записки абсурдиста

Каждое утро примерно в одно и то же время я оказываюсь на одном и том же отрезке моей дороги до работы. Это пересечение нескольких ветвистых дорог, усыпанных сейчас разными цветами осени: желтовато-серым, красно-черным, зеленовато-коричневым.

Изо дня в день на своем пути я встречаю пожилого человека в черных солнцезащитных очках, утопленных в переносицу вне зависимости от лучисто-бодрого или угрюмо-пыхтящего прогноза погоды. Наши взаимоотношения можно окрестить «радостью узнавания» — внезапным искристо-утренним озарением моего «я именно здесь — там же, где и он». Не помню, когда я заприметила его, но на третью встречу после этого события мы начали украдкой кивать друг другу, сохраняя абсолютную невозмутимость. Неизвестные известные друг для друга.

Ни разу не лице-зрев его самого, я всегда узнаю его по приметам, характерным для моего известного незнакомого — толстоправные черные очки, густая серая седина, мелкий и отрывистый, практически семенящий шаг, небольшой саквояж, который мой неизвестный как бы прячет за своей спиной.

Этот неизвестный неожиданно указывает мне на уместность моего рабочего быта. Обрастая такими известными незнакомыми, ландшафт становится Родным, согласуясь с жизнью не только сезонно или природно-эпизодически, но и человечески. Есть в этом ценность «уместного» мифотворчества, так часто ускользающего в больших мегаполисах.

Сегодня видела как молодые преподы пермского философского факультета терроризируют режиссера фильма объектно-ориентированными, господи прости, онтологиями и определением метамодерна (а он и рад отбиваться незавершенным проектом модерна и объяснением разницы между пост- и метаиронией).

Бессмысленна и беспощадна русская философия к русской режиссуре — нигде не скрыться от ООО, АСТ и других аббревиатурных зверств современной мысли!

Мои дорогие-любимые БЛИ(К)чата наконец-то собрали авторский курс по теории документального кино! Вышло оригинально, просто, понятно и, самое главное, с душой!

Я буду читать вводную онлайн-лекцию о принципе «документальности» в искусстве и кино ХХ века уже 3 октября!

Ппс: Надеюсь, что из этой темы рано или поздно все таки вырастет диссертация, а покамест просто поделюсь небезынтересными находками в дремучих культурологических контекстах рубежа веков.

Чудеса на виражах гуманитарной академии – умелое владение концептуальным аппаратом. По долгу службы часто приходится вступать в дискуссии, читать лекции, проводить экскурсии и давать публичные комментарии к тем или иным фильмам. Так вот, гуманитарная подкованность так и норовит плюнуть в бедного собеседника тем или иным культурфилософским концептом.

Иногда откашливаются самые неожиданные имена – Жирары, Ницше, Делезы, Бергсоны, случаются даже Илларионы, Франки, Проппы, Аверинцевы. И за каждым именем ожидается взрыв заложенного динамита. Произнесенное не просто имеет смысл, оно бесспорно и всецело утверждено – зацементировано в словах-беглецах, спотыкающихся о монолит Имени.

И чем больше распаляемся (и распыляемся) мы в дискуссии, тем глубже втаптывает в землю «именное» войско чистую мысль. Некоторые из его представителей рикошетом попадают в нас обратно, и израненные мы вязнем в этой трясине «длительностей», «плоскостей», «пересборок», «ценностей». За таким количеством мелкой дроби, в которую превращаются эти ряды, постепенно исчезает и сам смысл. Речь уж и не о нем вовсе, а о том, как выжить в этом авангарде концепций.

Спасительной оказывается обращенность к себе – ведь я тоже могу что-то да и подумать? Может даже и придумать, коль скоро получится прислушаться к своему собственному смыслу-вы-мыслу. Как раз тут и рождается Диалог – те самые Я-Ты, ради которых этот смысл и производится на свет, позволяя им (этим Я и Ты) действительно (реально) распознать Друг Друга.

«О чем он говорит в слове «пространство»? В этом слове говорит простирание. Это значит: нечто просторное, свободное от преград».

Вне зависимости от назначения, место часто определяет темпоральную интенсивность жизни. Рабочее пространство, место домашнее, место отдыха – все это сказывается на общем характере жизни. Офис нашего музея состоит из длинных коридоров, заставленных в разное время самыми неожиданными предметами, кусками материалов, обрывками тканей, осколками бутафорских экспонатов, пыльными оттисками музейных фотографий. Попадая внутрь, ощущаешь себя в лабиринте смыслов, пытающихся разговаривать с человеком вещно – каждый смысл потаенно прячется за старыми вещами, советскими флаконами неизвестного происхождения, костюмными элементами, которые оказались списаны на затворки чулана.

В то же время, практически в каждом углу-укроме распахиваются свежим и свободным дыханием панорамные окна – а за ними высокие березы и сосны, заросли травы, взлетающие вверх взвихрившиеся листья. Ширь и простор парка резко контрастируют с внутренним убранством офиса-кавардака. За окном всегда присутствует ровное движение жизни – будь то срываемые с деревьев ветки летним штормом или же яркое, бьющие в глаз солнце, выжигающее на компьютере незамысловатые узоры.

Жизнь потихоньку устраивается в этих пространственных нишах, балансируя между мелкой и скоротечной всенеобходимостью быть при деле и размеренной пульсацией сезонного настроения взбалмошной природы. «Шепот, робкое дыхание» – все собирается вокруг своего места.

Неожиданно начала читать Делеза о Ницше и столкнулась с приятно-неочевидным удивлением. В отличие от других делезианских текстов, работа о Ницше прозрачна, собрана, целокупна. Несмотря на размер, текст успевает ветвиться и в концептуальную, и в личностную части ницшеанского мировоззрения.

Думается мне, что дело совсем не в авторе-Делезе, а в самом герое-представителе Стиля – собирающем жизнь и мысль в жизнемыслие, устремленное в греческую цельность-космологичность.

Существуют авторы, стиль которых оказывается столь сильным, что всякая интерпретация, как бы не хотела она подсмотреть со стороны за Другим, оказывается в итоге под влиянием этого стиля. Касается это как литературы, так и кино. О некоторых режиссерах можно говорить только их же языком. В противном случае, мы попросту остаемся наедине с идолами – мелкими божками-авторитетами, за которыми не скрывается ничего, кроме наших гиперинтерпретаций.

Ницше требует вхождения в язык – с ним необходимо остаться наедине. В противном случае, мы рухнем в тотальную, грубую, блеклую этизацию и пропустим сквозь пальцы все несвоевременно человеческое, чем он оказался в конце 19 века. Те же, кому удается с плоскости перейти в вертикаль (Делез и Сафрански) говорят о Ницше на языке Ницше. Только так можно разомкнуть концепт в авторскую завершенность.

Замечательный поэтический отрывок из «Производства присутствия» Ханса Ульриха Гумбрехта о практике «присутствующего» эстетического преподавания:

Для меня лично первой заботой в ходе чтения этого курса было суметь донести до студентов и заставить их почувствовать те особенные моменты интенсивности, которые сам я вспоминаю с теплотой и по большей части с ностальгией, даже если в иных случаях эта интенсивность в момент своего непосредственного осуществления была мучительной.

Я хочу, например, чтобы мои студенты узнали, сколь непомерная, безудержная сладость переполняет меня, когда у Моцарта какая-нибудь мелодия перерастает в сложную полифоническую конструкцию и мне кажется, что я могу буквально кожей слышать звуки гобоя.

Я хочу, чтобы мои студенты пережили или хотя бы представили себе то мгновенное восхищение (а может быть, также и отчаяние стареющего мужчины), которое охватывает меня, когда я вижу красивое тело молодой женщины, стоящей рядом со мной у одного из компьютеров, на которые выведен каталог нашей библиотеки, - кстати сказать, это восхищение совершенно неотличимо от той мгновенной радости, которую я переживаю, когда защитник моей любимой команды по американскому футболу (это, разумеется, «Стэнфорд Кардинал») вытягивает свои безупречно вылепленные руки, ликуя после забитого гола. Естественно, я также хочу, чтобы все студенты ощутили тот восторг, внезапный глубокий вздох и смущение от влажности в глазах, которыми я всякий раз реагирую на сам этот прекрасно выполненный бросок и на стремительное движение поймавшего его нападающего.

Я надеюсь, что некоторые из студентов ощутят то чувство глубокой подавленности и, может быть, даже униженности, которое знакомо мне по чтению «Маленького венского вальса» - моего любимого стихотворения из книги Федерико Гарсиа Лорки «Поэт в Нью-Йорке», текста, позволяющего почувствовать, какой эмоционально и даже физически искалеченной была жизнь гомосексуалиста в западном обществе зо-х годов. Студенты должны хотя бы бегло уловить ту иллюзию смертоносной власти и ярости (как будто я - один из всех! - древнее божество), которыми проникнуто мое тело в миг «последнего удара» в испанской корриде, когда шпага тореадора беззвучно вонзается в тело быка и мышцы быка словно на миг цепенеют, прежде чем его массивная туша рухнет, как дом при землетрясении.

Я хочу, чтобы студенты приобщились к тому обетованию бесконечно и вечно умиротворенного мира, которое порой словно окружает меня, когда я вглядываюсь в картину Эдварда Хоппера. Я надеюсь, что они переживут тот взрыв оттенков вкуса, который приходит с первым куском изысканной пищи. И я хочу, чтобы им было знакомо ощущение правильного места, которое обретается телом и которое способен доставить приветливо принимающий нас уютный дом.

В таких моментах не содержится никакого воспитательного урока, никакого послания, из них, собственно, ничему нельзя научиться - и именно поэтому я предпочитаю говорить о них как о «моментах интенсивности».

В один из июльских выходных после тяжелой рабочей недели мне пришлось (именно что пришлось, так как я едва ли могла встать с кровати в ранне-поздний летне-ночной час) проснуться в четыре утра, чтобы к пяти успеть на вокзал, заскочить в последние минуты в свой вагон и усесться в угол второго этажа в ожидании неожиданного – первого опыта Оптиной.

В вагон-ресторане, раздобыв овсяную кашу на воде и большой американо, я долго и сосредоточенно-тихо смотрела, как за окном проносятся зеленые кроны деревьев, усыпанные солнечными бликами раннего летнего – ещё не полуденного, но уже окрепшего утра. Причудливо мне казалось, что каждое из этих деревьев ясно-видно – каждое способно дотянуться прямо до оконной рамы, со-образоваться перед взглядом.

Свежесть и нежно-робкая красота мелькающих горизонтов и холмистых изгибов, убегающих куда-то вдаль, искрились жизнью, оказавшись в поле умо-зрения. Не столько от возможности смотреть, сколько от человеческого умения «видеть» мир раскрывается – завершается взглядом.

Без внимательного взгляда мир оказывается неполным, несобранным, распоротым на множество куцых и грубых слоев реальности, скрывающейся за невозможностью «усмотреть», «в-чувствовать» в эту реальность живое, пульсирующее начало. Не знак, но зрак. В зрячести обретается и событие. Овсяная каша на воде и один американо как напоминание о необходимости свасьяновского «учиться видеть».

Это — подлинное, ничем не приукрашенное, ни от чего не зависящее «философское одиночество». Мера его бесконечна.

Нет в мире более непреложного, более чистого, более невозбранного, более одинокого одиночества, чем оно. Пусть себе бунтуют поэты и страстотерпцы в своих маленьких и больших рукотворных одиночествах и пусть воздыхают толпы почитательниц, взирая на сотрясаемые литаниями подмостки чужих одиноких душ; всем этим «Манфредам» и «Чайльд-Гарольдам» и не мерещилась мера действительного нерукотворного одиночества, им, подбирающим неподражаемые рифмы для звучных оповещений о своем слишком броском, слишком просодическом, слишком фотогеничном одиночестве.

Что знали об этом они, жертвы собственных одиночеств, срывающие на них куш прославленности и бессмертия? Теперь они, одинокие и бессмертные, надежно покоятся под режимом «скобок», не допускающим никаких иллюзий. Воцарилось новое одиночество, настолько тихое и неприметное, что до него никому нет дела. Воистину так, да и что это было бы за одиночество, если бы до него кому-то было дело! Никаких стенаний, ропотов и воздетых рук. Чисто рабочая атмосфера, поддерживаемая строжайшей дисциплиной самоответственности. Бесконечные эксперименты и решения диковинных задач. Сверхнапряженная ушедшесть в дело. И чистейшая, ни с чем не сравнимая радость.

«Философское одиночество» — но таково оно в кавычках, и кавычки эти равносильны скобкам редукции.

Карен Свасьян