Зелёная лампа

Галины Юзефович, литературный критик:
✍Если ставить книгам оценки исключительно за интенсивность читательского удовольствия, то «Обладать» Антонии Байетт имеет шанс получить одиннадцать по десятибалльной шкале. Если вам повезло и вы роман либо совсем не читали, либо читали давно и основательно подзабыли, эта тончайшей работы интеллектуальная игрушка станет, пожалуй, наилучшим выбором на зимние каникулы.

Композиция романа — две вложенные друг в друга концентрические окружности. Центральная — это история любви двух выдуманных Антонией Байетт поэтов викторианской эпохи, титана духа Рандольфа Генри Падуба и загадочной затворницы Кристабель Ла Мотт. Их странные, болезненные и пылкие отношения (любовь не столько мирская, сколько рыцарская, куртуазная, интеллектуальная) долгое время остается вне поля зрения исследователей, пока однажды, уже в наши дни, молодому и не слишком удачливому филологу-падубоведу Роланду Митчеллу и его коллеге — специалисту по творчеству Ла Мотт Мод Бейли не попадается на глаза пачка старых писем.

Погружаясь в перипетии сложного любовного многоугольника (у Падуба имеется жена, добродетельная зануда Эллен, у Кристабель — возлюбленная и компаньонка Бланш), Мод и Роланд с удивлением понимают, что они и сами причудливым образом вплетены в тот давний сюжет. Однако они не единственные, кто стремится присвоить и обжить (и в научном, и в эмоциональном смысле) этот заповедный кусок прошлого: на него еще претендуют и научный руководитель Роланда Аспидс, и Беатрис Пуховер — специалист по Эллен Падуб (сама непроизвольно берущая на себя ее роль), и американский исследователь (а по совместительству маньяк-коллекционер всего связанного с Падубом) Мортимер Собрайл… Их интриги, их страсть, взаимная ревность и нестойкие альянсы становятся внешним кругом, отражающим и преломляющим сердцевину романа — историю Рандольфа и Кристабель.

Прелесть «Обладать» Антонии Байетт (пожалуй, последнего великого романа эпохи постмодерна) в том, что его можно читать десятком разных способов: как производственную филологическую драму, как изысканный любовный роман (вернее, как два, а то и три любовных романа), как философскую притчу про бесплодную влюбленность в прошлое, про стремление и невозможность обладать им, а еще как старый добрый детектив об утраченной рукописи или — чем черт не шутит — как драматическую поэму (примерно пятую часть текста занимают стихи и поэмы, сочиненные автором за своих персонажей). Словом, множество романов на любой вкус, упакованных в один восхитительно длинный, затейливый текст с кучей потайных кармашков, лестниц и переходов. Чистое читательское наслаждение — как уже было сказано, одиннадцать из десяти.

Алексей Поляринов, переводчик и писатель :
✍🏻Эффект погружения настолько силен, что ближе к середине от книги уже невозможно оторваться — перед нами роман по-настоящему гипнотической силы.

В отличие от Барнса и Набокова Антонии Байетт чужды мстительность и жестокость по отношению к персонажам, даже главный антагонист (в конце концов превратившийся в настоящего осквернителя могил) в ее исполнении не выглядит как карикатура — рисуя его характер Байетт действительно пытается понять его образ мыслей.

Роман «Обладать» — один из немногих (если не единственный) текст, в котором сидение в библиотеке, копание в архивах и чтение чужих писем и дневников выглядит не менее захватывающе, чем перестрелка в вестерне или ограбление казино в фильме «11 друзей Оушена». Десятки сюжетов, лейтмотивов, стихотворений, сказок, предсмертных записок — все эти фрагменты ближе к концу схлопываются, сходятся вместе, как спицы веера. И главное, что хочется сделать — снова раскрыть его, этот веер, и еще раз внимательно рассмотреть его причудливый рисунок.

...«Обладать» — не просто лучший в своем роде филологический роман, но и вообще, пожалуй, один из лучших текстов в истории литературы — огромный, умный, атмосферный, с длинным, глубоким дыханием; грустный и смешной одновременно.

#книжная_полка_Зеленой_лампы

На земле есть такие рукотворные вещи и нерукотворные существа, которые живут жизнью, отличной от нашей, которые живут значительно дольше, чем мы, которые пересекают наши жизни в сказках и в снах, а порой — когда мы просто плывем вольготно. И Джиллиан Перхольт была счастлива, ибо она снова вернулась в мир этих вещей и этих существ или, по крайней мере, приблизилась к нему, как когда-то в детстве. И она сказала джинну:
— Останешься?
И он ответил:
— Нет. Но я, возможно, вернусь снова.
И она сказала:
— Если не забудешь вернуться до конца моей жизни.
— Если не забуду, — откликнулся джинн.

/«Джинн в бутылке из стекла "соловьиный глаз"»

* * *
АНТОНИЯ СЬЮЗЕН БАЙЕТТ (24 августа 1936 — 16 ноября 2023) родилась в Шеффилде в семье адвоката и филолога. Получила филологическое образование в Ньюнэм-колледже Кембриджского университета, колледже Брин-Мар в американском штате Пенсильвания и Соммервиль-колледже Оксфордского университета. Преподавала в Лондонском университете, Центральной школе искусств и дизайна и Университетском колледже Лондона. С 1983 года полностью посвятила себя литературному творчеству.

Байетт — автор более двух десятков книг. Первый роман писательницы «Тень солнца» (The Shadow of the Sun) был опубликован в 1964 году. «Детская книга» (The Children's Book), вышедшая в 2009 году, попала в шорт-лист Букеровской премии.

Настоящую славу Байетт принес роман «Обладать», который был опубликован в 1990 году.

Его герои, Роланд Мичелл и Мод Бейли, — историки литературы, Роланд занимается творчеством поэта-викторианца Эша, предметом увлечения Мод является малоизвестная поэтесса Ламотт. В процессе своих исследований оба понимают, что двух поэтов связывало мощное и страстное чувство, во власти которого оказываются и Роланд с Мод. Роман в значительной степени состоит из вымышленных стихов и переписки Эша и Ламотт.

В 1990 году роману была присуждена Букеровская премия, он включён в университетские программы во многих странах мира.

По роману «Обладать» в 2002 году режиссером Нилом Лабутом был снят фильм «Одержимость» с участием Гвинет Пэлтроу и Аарона Экхарта.

В 2022 году вышел фильм Джорджа Миллера «Три тысячи лет желаний» по мотивам новеллы Байетт «Джинн в бутылке из стекла "соловьиный глаз"».

Последней работой писательницы стал сборник рассказов «Щиколотки Медузы» (Medusa's Ankles), опубликованный в 2021 году.

⬇️

✍🏻 Она не любила, когда о ней говорили. В равной степени она не любила, когда о ней не говорили, когда взрослые болтали на свои возвышенные темы, как будто ее тут и не было. В общем, на нее невозможно было угодить. Даже в одиннадцать лет ей хватало ума понять, что на нее невозможно угодить. Она много думала о чувствах других людей и анализировала их, и только недавно начала понимать, что другие люди, как правило, этого не делают и не отвечают ей тем же.

/ «Детская книга»

✍🏻 Бывает так: двое разговаривают, не важно — где и когда, обычным цивилизованным образом, о чем-то вполне обыденном или даже о тонких материях. А внутри каждого течет темный поток бессвязных мыслей, тайных страхов, необузданных страстей, благодати, надежд, потерь — невидимый и неслышимый, поток течет внутри вместе с беседой. Но внезапно один из собеседников или оба сразу увидят, услышат, учуют это движение — в себе или, значительно реже, в другом. И вот поток — уже водопад, он низвергается вниз, в темноту. Меняется все, даже воздух становится гуще, хотя внешне беседа течет безмятежно, и на ее поверхности — ни кругов, ни ряби.

/ «Китайский омар»

✍ Давным-давно, когда мужчины и женщины со свистом пересекали воздушные пространства на металлических крыльях, когда, надев ласты, они опускались на дно морское и учили язык китов и песни дельфинов, когда жемчужно-белые духи техасских пастухов и их украшенных драгоценностями гурий мерцали в сумерках на холмах Никарагуа, когда люди в Норвегии и Тасмании в самый разгар зимы вполне могли мечтать о свежей клубнике, финиках, гуаяве и пассифлоре, а утром находили все это разложенным на столах, жила-была женщина, которая на редкость не соответствовала своему времени и своей среде, а потому была счастлива. Она профессионально занималась рассказыванием сказок и всяких историй.

Два-три раза в год она летала в города со странными названиями, в Китай, в Мексику, в Японию, в Трансильванию, в Боготу и в страны Южных морей, — где фольклористы и литературоведы собирались в стаи, как скворцы, как члены парламента мудрых птиц и рассказывали истории об историях, сказки о сказках.

У нее было одно любимое выражение для обозначения неуловимой прелести таких воздушных путешествий в одиночку. Она повторяла его про себя как заклинание, когда огромный серебристый корабль отделялся от своей пуповины, раздвижного рукава для пассажиров в аэропорту «Хитроу», потом вперевалку, точно альбатрос на суше, выбирался на гудронированную взлетную полосу и начинал подъем сквозь серую завесу английского дождя, сквозь похожие на клочья шерсти серо-стальные густые английские тучи — целый мир клубящегося пара, — ив крохотное окошко она видела, как самолет втягивает длинные ноги-шасси и выпускает шлейф газа, поднимаясь все выше, в тот синий и золотой мир, что всегда существует над миром серым.

«Плывет вольготно», — говорила она про себя, потягивая шампанское, грызя подсоленный миндаль, а вокруг расстилались райские поля — белые волнистые облака, сверкающие и сияющие под солнцем, розовые и голубые в тени.

«Плывет вольготно», — шептала она блаженно, когда самолет накренился, совершая вираж, и бесплотный мужской голос объявил, что хотя над Францией висит довольно мощная облачная пелена, они рассчитывают, что солнце скоро выжжет в ней дыру и пассажиры успеют полюбоваться Альпами.

«Выжжет» — какое могучее слово, — подумала она, — и интересное с точки зрения риторики, ибо вода не горит, но тем не менее жар солнца превращает ее в ничто; да, я сейчас нахожусь среди яростных и могучих сил; я сейчас ближе к солнцу, чем любая моя прародительница могла бы мечтать; я могу спокойно смотреть на него здесь и никуда не торопиться, плывя вольготно. ⬇️

ДО БУДУЩЕГО ЛЕТА…

Уходит тихо Лето,
одетое в листву.
И остаётся где-то
во сне иль наяву:
серебряная мушка
в сетях у паука,
невыпитая кружка
парного молока.
И ручеек стеклянный.
И тёплая земля.
И над лесной поляной
жужжание шмеля.

Приходит тихо Осень,
одетая в туман.
Она дожди приносит
из зарубежных стран.
И листьев жёлтый ворох,
и аромат лесной,
и сырость в тёмных норах.

А где-то за стеной
будильник до рассвета
стрекочет на столе:
«До бу-ду-ще-го ле-та,
до бу-ду-ще-го ле-…»

1991

Тим Собакин

НОЧНОЙ САД

О сад ночной, таинственный орган,
Лес длинных труб, приют виолончелей!
О сад ночной, печальный караван
Немых дубов и неподвижных елей!

Он целый день метался и шумел.
Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем.
Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел,
Переплетались в воздухе осеннем.

Железный Август в длинных сапогах
Стоял вдали с большой тарелкой дичи.
И выстрелы гремели на лугах,
И в воздухе мелькали тельца птичьи.

И сад умолк, и месяц вышел вдруг,
Легли внизу десятки длинных теней,
И толпы лип вздымали кисти рук,
Скрывая птиц под купами растений.

О сад ночной, о бедный сад ночной,
О существа, заснувшие надолго!
О вспыхнувший над самой головой
Мгновенный пламень звездного осколка!

1936

Николай Заболоцкий

* * *
Нет смысла роптать на это врождённое свойство огня —
выжигать мир, разрушать его изнутри,
вносить в него правки,
как в текст, принесённый на редактирование.

Нет смысла сетовать на беззащитность волокон,
на неспособность мира сопротивляться
и на готовность обновиться
после серных дождей, посылаемых
нам с любовью.

Нет смысла прислушиваться к тем,
кто разъясняет нам природу наших несчастий,
нет смысла верить, что кто-то и правда способен увидеть
скулы смерти посреди ночного неба.

Всё на своих местах.
Вечность ждёт тебя там, где ты её оставил.
Мир перерастает сам себя, словно трава в окопах.
Мир обновляется, будто язык детей,
начинающих читать.

Нет смысла бояться, поскольку бояться поздно.
Нет смысла отказываться от выбора,
поскольку всему есть уже названия и сроки.

Подумаем о тех, кто ожидает нас в конце.
Подумаем о них с той нежностью или тем презрением,
которого они заслуживают.

Перевод Станислава Бельского

* * *
Будет такая вода,
что захватит всех,
никак её не избежишь, —
говорят люди, стоя на склоне.

Что мы возьмём с собой,
убегая от этой воды?

Возьмём книги,
возьмём детей,
возьмём портреты
наших умерших.

Книг мы не читаем.
С детьми не говорим.
Умерших не помним.

Топи, вода,
наши земли,
укрывай наше прошлое.

Будем смотреть на тебя со склона.
Будем вспоминать,
что ты в себе схоронила.
Будем сожалеть.
Будем утешаться.

Перевод Станислава Бельского

* * *
Здесь в случае чего
даже нигде и не спрячешься.
Вот разве что это дерево на склоне.

Но за ним и так столько
всего спрятано.

Перевод Станислава Бельского

* * *
А об этом дереве ещё и стих не написан.
Вот и стоит оно себе,
будто школьник, которого не выпустили
на футбольное поле.

И хоть обидно,
что не взяли,
не заметили,

но всё равно — остаётся,
болеет за своих,
а они опять проигрывают.

Перевод Станислава Бельского

* * *
Утром деревья похожи
на людей, ожидающих
почтальона.

Стоят, выглядывают,
полнятся светом.

Скворец садится на ветку,
так, будто дерево
прячет в карман письмо
с хорошими новостями.

Перевод Станислава Бельского

* * *
Царство небесное, — говорят они о жизни.
О домашнем быте, о времени,
отпущенном для любви.
Царство небесное — они называют
свой вековечный мир, детскую печаль,
сковавшую речь отважных.
Царство небесное — это дышат животные в стойлах,
это глядят на зарю мудрые птицы,
почти члены семьи, —
их и забьют на семейные праздники.
Главное в жизни —
победить страх перед зимой, увидеть
логику в оседании снегов, уловить ритм великой
темноты, которая непременно закончится оттепелью.
Гон высокого неба над низинами —
царство небесное, протоптанное
женской обувью в синих сугробах,
царство небесное в учебниках,
принесённых колядниками из школы,
как хлеб из пекарни.
Лишь поёт домашняя птица,
приветствуя собственный отход.
Поёт птица, выстывая сердцем
посреди великого перехода зимы.
Нам всем, словно терновым винам, дозревать любовью
к этой земле, к нашему царству,
над которым формируется голосовой аппарат
горизонта.
Великая вера пограничных народов —
желать царства небесного своим умершим,
особенно тем из них, кто ни во что не верил:
отмечать их отход птичьим пением,
отпускать их в глубокие снега, словно в море,
в лодках, нагруженных
горьким слобожанским тёрном…
…Мой отец умер 4 января.
В тот день шел сильный густой снег.
Какое-то время они шли
друг другу
навстречу.

Перевод Станислава Бельского
⬇️

* * *
И женщина с чёрными, как земля, волосами —
она столько лет знакома со мною —
совсем не тревожась, живёт себе с нами
меж утренним светом и вечернею тьмою.

Среди железа и деревьев с горячей листвою,
среди стен и птичьих гортанных криков,
среди подземных русл с подводной травою,
среди своих снов и своих фриков.

Она ходит на стадионы и на базары
пряча в куртке своей телефон и флягу.
Я готов устраивать городские пожары,
чтоб она оценила мою отвагу.

Я готов блокировать власть городскую,
и в портвейн превращать озёрную воду,
чтоб она, вспоминая что я существую,
писала мне письма про жизнь и погоду.

Я готов устраивать на её улице забастовки,
чтобы ближе быть к её нежности и злости лютой,
чтобы слушать, как она врёт неловко,
про то, с кем спит и кого она любит.

Я придумаю новые буквы и знаки препинания,
я убью поэтов всех устарелых,
чтоб она забыла свои прежние знания,
чтобы слушала тишину и во тьму смотрела.

Или в небо, зелёное после холодных буден.
И в дожде пусть потонут памяти бредни.
Пусть забудет про всё,
и меня пусть забудет,
но меня пусть забудет последним.

Перевод Андрея Пустогарова

* * *
Прифронтовой город накануне Рождества.
Все в церковь идут, никто не знает слова.
Повторяют за усталыми святыми отцами,
переговариваются с самоубийцами и мертвецами.
Снег чернеет, как отрубленная голова,
Мария поёт с сиротами и вдовцами.

Церковь делает нас похожими на детей —
что нам нужно ещё, кроме добрых вестей?
Поём псалмы, сражаемся с сатаною,
слушаем волчий вой зимы у себя за спиною.
Ухают пушки в степи, хозяйка зовёт гостей,
сонные волы просыпаются за стеною.

А смерть поджидает на улице, знает, где мы стоим,
не торопясь, читает свиток с писаньем святым,
хмуро комментирует тёплые апостольские послания.
Слишком много сомнений, говорит, у апостолов в их деяниях.
В нашей вере, ей кажется, маловато тепла,
На вашу любовь, говорит, не хватает зла.

Стоят с псалтырями в руках старейшины и мудрецы,
за ними стоят полковники и командиры-отцы,
писари, денщики, пушкари, пехота стоит боевая,
встают вроде в круг, но в одиночестве застывают,
беззаветные знаменосцы, отважные бойцы,
ждут у алтаря, как на остановке трамвая.

Радуются жители, пришедшие из окрестных сёл,
на горожан покой из последних сил сошёл,
радуются дьяки, лирники и бандуристы,
внизу поют мироносицы, поют наверху хористы,
Гости садятся важно за праздничный стол.
Не попадают в ноты штрафники и штабисты.

Кто из вас уцелеет этой зимой, мужики?
Кто из вас выйдет с той стороны реки?
Кто упадёт на снег, кто под лёд
плотью кормить озябшую рыбу пойдёт,
поить кровью своей солончаки,
тормозя над собою птичий полёт?

А смерть поджидает в поле, не входит в дом,
к смерти подходит мальчик и говорит ей — идём,
идём — посмотришь наше хозяйство, наш двор,
покорности и страха нет у меня с давних пор.
Столько света в просторе вокруг золотом,
его хватит для птичьих гнёзд и змеиных нор.

И столько их здесь стоит — весёлых и нет.
Но пока между ними виден её силуэт,
пока она поёт вместе с ними,
с весёлыми, с грустными — с любыми,
смерти нет, нет несчастий и бед.
Горят огни,
засыпают волы,
длятся зимы.

февраль 2015
Перевод Андрея Пустогарова

* * *
А вот стоит человек
между двумя палачами.

Иди ко мне, — говорит первый палач, —
нет у меня к тебе зла,
мучаться ты не будешь.

Лучше иди ко мне, — говорит другой, —
почувствуешь мою ярость,
уйдёшь на тот свет праведно.

Хорошо, — отвечает им человек, —
дайте подумать, подождите немного.

Стоит,
рассматривает ботинки,
рассматривает вязкий глубокий грунт,
делает вид,
что выбирает.

Перевод Станислава Бельского

⬇️

* * *
Радость есть то, что даётся с боем.
Ни капли унынья, ни капли рассудка.
И когда я стану простым китобоем,
я запишусь на норвежское судно.

И когда я пойму морские секреты,
заимею жилы, работой вздуты,
для меня запылают красные кометы
в зелёного неба вязком мазуте.

Выплыв когда-то в волны без края
в сером свитере грубой вязки,
я погоню китов старые стаи
с пляжей Японии до Аляски.

И чёрный кит, рвясь на свободу,
не веря, что можно его достать,
будет падать с небес в воду,
словно подбитый аэростат.

Когда ещё всё завершится пьяным застольем.
А пока я сплю на железной шконке,
и греюсь в вагонах в ночи угольем,
и играю в трамваях на губной гармонке.

И жизнь моя катится как колёса,
не имея праздного интереса,
сладкими яблоками по укосу,
тёплыми волнами на Одессу.

Перевод Елены Фанайловой

* * *
Возьми лишь самое нужное. Письма — да.
Возьми лишь то, что сама понесёшь туда.
Возьми рушники и иконы, серебряные ножи,
деревянные распятья, золочёные муляжи.

Возьми хлеб и овощи, потом ступай.
Мы уже никогда не вернёмся в этот край.
Мы уже никогда не увидим свои города.
Письма — все. До последнего злобного, да.

Нам уже в ночных ларьках ничего не купить.
Из сухих колодцев нам никогда не пить.
На знакомые лица нам уже не взглянуть.
Мы с тобою беженцы. В ночь пролегает путь.

Нам с тобой бежать по подсолнуховым полям.
Нам спасаться от псов, ночевать в хлеву как волам.
Нам ладонями черпать воду, жить в лагерях чужих,
нам дразнить драконов со знамён боевых.

Друзья не вернутся, ни ты — под родимый кров,
не будет задымленных кухонь, привычных чинов,
не будет сонного света уличных фонарей,
не будет зелёных долин и пригородных пустырей.

Будет распухшее солнце в плацкартном окне,
холерная яма, известь с краями её наравне.
Будет кровавая обувь на женских ногах,
измученные караулы в пограничных снегах,

подстреленный почтальон со своим порожним мешком,
священнику крюк под ребро с беззаботным смешком,
кладбищенская тишина, гомон комендатур,
списки жертв, отпечатанные без корректур,

бесконечные, не напасёшься времени на
ежеутренний поиск: увидеть свои имена.

Перевод Алексея Цветкова

* * *
Некоторые лучше выглядят летом, некоторые — по весне.
Но её нельзя было не заметить — она смеялась во сне.
Я подумал: она вгрызается в мою кожу так легко по сравненью с другими.
Если она когда-нибудь проснется, хорошо бы узнать её имя.

Хорошо бы узнать, откуда она приходит, куда пропадает в ночи?
Кто живет за той дверью, к которой подходят её ключи?
Почему она ничего не помнит, ничего не знает заранее?
Если бы патруль проверил её карманы — получил бы новое звание.

Если бы она написала книгу про каждую из своих ран,
книга имела б такой же успех, как тора или коран.
Мужчины читали бы эту книгу, чувствуя свою вину,
и жгли бы её на площади , прежде чем развязать войну.

Мужчинам не стоит знать про последствия, им довольно причин.
Получить всё и превратить в ничто — вот повадка мужчин.
Когда они говорят о совместном, имеют в виду лишь себя.
Лучше не говори с ним о том, что будет — потеряешь то, что есть у тебя.

Но она просыпалась и все начиналось тогда.
Она хорошо держалась на исповедях, на допросах, в судах.
Она говорила: лучше винтовка в руках, чем кресты на вратах.
Когда она произносила слово любовь, я видел кровь у неё на зубах.

Берегите её ангелы, берите её под крыло, храните в своей руке.
Скажите ей, пусть сохраняет спокойствие, входя в очередное пике.
Пусть вернёт мои рукописи, моё горючее, мой пот на спине.
И спросите её при случае — помнит ли она вообще обо мне?

Перевод Андрея Пустогарова

⬇️

Затем была череда судов, лагерей, тюрем, шарашек. Исключительная память, знание языков, общительность помогли Копелеву описать десятки людей, встреченных им на этом пути. Русских и немцев, власовцев и пленных, уголовников и политических, стукачей и белогвардейцев. В разговорах с ними – живая история двадцатого века.

Некоторые места читать страшно и горько (глава про Пруссию меня глубоко поразила), другие эпизоды трогательны и даже смешны.
Копелев фиксирует свой невеселый опыт подробно, будто пишет в тот же день – и тем интересней читать, – эффект полного погружения. Он предельно откровенен, не ханжа и не пытается хорошо выглядеть. Честно пишет, когда трусил или был глуп. Пишет даже про свои лагерные романы. Главы о его работе лагерным лекарем хочется выделить в отдельную повесть – причудливую реинкарнацию булгаковских «Записок юного врача» в другом измерении.

Из части про шарашку («Утоли моя печали») я с удивлением узнал, что вся история со звонком дипломата в американское посольство – документальная правда. Зато линия Нержина дальше всего от судьбы настоящего АИС. Например, из шарашки в лагерь его перевели не за отказ работать над проектом (работал – и очень успешно), а за критику проектов начальства.

Истовый коммунист Копелев прошёл длинный мучительный путь разочарования пока не «убедился, что уже не способен шагать ни в каком строю». Поучительно и, увы, снова актуально читать о том, какие конструкции может строить для самого себя умный и совестливый человек, чтобы находить оправдания злу, отлично зная, что это зло, понимая всю окружающую его ложь. «Историческая необходимость», «оправданность конечной цели»...

Удивительный человек – он называл свою судьбу счастливой. Потому что участвовал в одних преступлениях (в тридцатые помогал отнимать хлеб у крестьян), но тюрьмой был избавлен от соучастия в других. Потому что всё-таки прозрел. И успел ещё многое сделать. Страстный, неординарный, неудобный. После реабилитации он помогал диссидентам, снова стал опальным, был лишён советского гражданства.

В Кёльне, где Копелев прожил остаток жизни, его – германиста и гуманиста – почти боготворили. Узнавали на улицах, приглашали на телевидение, считали своим. Недавно там появилась улица его имени. А у нас… Если Советский Cоюз его отверг и с ним воевал, то новая Россия им просто не заинтересовалась. Приехал один раз в девяностых, получил предложение издаваться за свой счёт, отказался и уехал навсегда. Не нужен, значит не нужен.

А мне вот кажется, что тот, кому книги Льва Копелева покажутся скучными, совсем не интересуется ни людьми, ни историей страны, в которой он живёт.

18 август 2015 г.

https://www.facebook.com/ilia.simanovsky/posts/pfbid0RkxA9BiAT64tjKUKpjaXsyRoLnvNbSrrsTokvY8z7s4ANHJodAyUX7BHnmpPH5Vxl

* * *
Три англичанки, потому что класс
делился на три ради углубленья
в чужой язык, — три грации: Елена
Кирилловна, затем Ирина Львовна,
ещё Руфина… Дмитриевна, верно? —
придумали отличную игру.
Они крепили кнопками к доске
большие фотографии: Парламент,
Биг-Бен и Темза, площадь Трафальгар
с колонной Нельсона и голубями…
Мы были экскурсанты. Наш автобус,
составленный из стульев, объезжал
красоты Лондона. Один из нас
преображался в гида, брал указку
и излагал как мог, в тетрадь не глядя,
пространный topic. Тексты диктовались
заранее — или брались из книжки
с гвардейцем на обложке: «This is London».
Но это было весело, клянусь!
Конечно, наши добрые училки
не думали, что мы когда-нибудь
увидеть сможем площадь Пикадилли.
И кто, скажите, видел эту площадь?
Артисты, музыканты, циркачи
да их конвой, искусствоведы в штатском.

Теперь мы знаем, Лондон вправду есть.
Париж на свете тоже существует,
мы были там: всё на своих местах.
Всё есть на этом свете, кроме нас —
тех, настоящих, для кого Вестминстер
звучал как «мутабор». И лишь автобус,
невидимый, бесшумный, сквозь туман
плывёт, как хлеб, отпущенный по водам.

Марина Бородицкая