злая защитница

Наконец оформила подписку на дорогих коллег. Уверена, что ОВД-Инфо переживет и этот кризис, но наша поддержка очень важна.

После отъезда из России я несколько лет не могла смотреть кино про суды. Все, что раньше восхищало и развлекало — знаете, эти драматичные и смешные сцены, где харизматичные кенты батлятся в судах, — стало тригером: у меня натурально начиналась истерика от мысли, что меня вырвало из любимой профессии, вернуться к которой в новой юрисдикции, на новом языке, будет почти невозможно, не говоря уже о том, чтобы нагнать новых коллег по цеху.

Но я не переставала заниматься юридической работой ни на день с момента отъезда: сначала — родными политическими делами, но очень быстро упала в пропасть неизвестного, когда стала работать в H2L. Здесь мне пришлось пересобрать с нуля свою юридическую идентичность: освоить новые языки работы и сферы права, сменить полевую работу на бэк-офис, разобраться в тысяче вещей, с которыми я не работала раньше, главная из которых — реализация бесконечных юридических абстракций в условиях войны, в которой каждый день живут и работают мои великие коллеги, поддерживать полевой труд которых — моя задача.

За годы эмиграции я переработала столько новых юридических задач, что сейчас мне кажется, что мне вообще ничего больше не страшно в моей профессии. То есть мне перманентно страшно за любую мелочь, но не за работу как таковую и меня в ней: больше не существует задачи, которую я не возьмусь решать, потому что не знаю как. Нет такой опции.

Сейчас я впервые за 4 года без микро-истерик смотрю судебный сериал. Это Better call Saul, и я думаю, как удивительно вовремя я добралась до него, потому что без того, что я прожила за эти годы как юристка, я бы не поняла истории его героев — совсем не похожие на мою, но созвучные мотивами чужака в своей профессии, невозможности заниматься любимым делом и поиска своей юридической самости в мире, который полностью, тотально fucked up.

В 36 я собираюсь поступить в Карлов университет, чтобы выйти оттуда с чешским юридическим дипломом. До этого — родить двоих детей. А к 40 годам вернуться наконец к тому, что я люблю больше всего — защищать других в суде. И сейчас ничего из этого не кажется мне нереальным.

у нас такая охуительная политическая история, что про "крокус" можно спросить: "это норд-ост или рязанский сахар?" — и всем будет понятно, что ты имеешь в виду

Вот молодежь все правильно говорит.

(Я, кстати, тоже паспорт в руки члену комиссии не дала, но мне проголосовать дали в отличие от Давида. Ну, просто потому что могут.)

Голосовала я за Юлию Навальную — но, боюсь, что эту галочку мне не засчитают, поэтому поставила еще галочку за Даванкова. (Я сначала хотела голосовать за Харитонова как самого популярного, потом хотела испортить бюллетень, потому что стало совсем тошно, а смысла в этом примерно столько же, но в итоге проголосовала за Даванкова, просто потому что этот упырь так боится много набрать (чтобы его потом не посадили за излишнюю популярность), что мне показалось самым веселым проголосовать именно за него). И не пожалела: в Праге голосование только сегодня, и уже есть экзитполы: Даванков у нас набрал 66%, еще 25% испорченных. И я рада, что — впервые в жизни — попала в такую монолитную показательную протестную группу. У Путина в Праге меньше 5%. При этом очередь была такая большая, что огромное число людей просто не успело проголосовать до закрытия участка. И это за редким исключением были очень приятные люди. Я рада, что простояла с вами в этой очереди.

Пожалуйста, приходите на выборы и зовите близких. Для каждого из нас важнее всего — знать, что нас много.

Я совершенно не ожидала, что эти "выборы" станут для меня каким-то сильным личным переживанием. Споры про лучшую стратегию меня ужасно раздражали: понятно, что выборы полностью нелегитимны, кандидаты — один страшнее другого, нет разницы, кого из альтернативных выбирать, главное — доползти, проголосовать за любого из 3 непутиных или испортить бюллетень и отметиться в полдень. Изучать и анализировать трех альтернативных смысла нет: они все конченые мрази, это специально так, важно преодолеть омерзение и просто выразиться против Путина как возможно.

Но в очереди меня внезапно захлестнула волна отвращения от мыслей о том, что я участвую в том же, к чему принуждают людей на оккупированных территориях. Параллельно шли бомбежки Одесы, я бесконечно скролила новости оттуда, и хотелось просто бросить чем-то в консульство и уйти. Но я задвинула эти мысли, потому что именно этого хочет власть от таких, как я: заставить нас чувствовать отвращение и не голосовать вовсе. Значит, надо взять себя в руки и делать обратное.

В Праге была огромная очередь, и в ней было столько замечательных людей, что я просто офигела. Обычно выборы (я 10 с лишним лет наблюдала или работала в комиссиях) были для меня головокружительным прыжком из пузыря единомышленников: только в дни голосования я смотрела в глаза сотням людей (самых разных, а не просто ментов), которые мыслят совсем не так, как я. Между выборами я уползала обратно в свой пузырь, где все против всего плохого, и из которого надо только выпрыгивать воевать с ментами и судьями. А в этот раз было ровно наоборот: тысячи людей, пришедших со мной на один участок, пришли сказать то же, что и я. Это было совершенно новое чувство.
А комиссия наоборот стала для меня отрезвляющим приветом из прошлого, и общаясь с ней, я вдруг осознала, что я 2 года не была на расстоянии вытянутой руки с теми, кто ежедневно своим маленьким делом поддерживает режим. Такие люди не были кругом моего общения в России, но я постоянно с ними общалась: в судах, полиции и похожих местах.

Поэтому небольшая стычка на нашем участке — Давиду не дали проголосовать, потому что он отказался передать паспорт в руки члену комиссии — для меня внезапно оказалась сильнейшим вьетнамским флэшбеком:

Комиссия действовала незаконно, и, как и все комиссии в таких ситуациях, пыталась делать это с милым лицом и даже какими-то шуточками. Я с этими шуточками раньше легко могла справиться: все мое правозащитное прошлое состояло из этих полуироничных перепалок со злом, когда ты и мент/судья/член комиссии то орете друг на друга и угрожаете, то шутите. Конечно, меня стабильно накрывало ужасом и ненавистью от всего этого, но фоново мне всегда было в этом общении легко: легко, весело и страшно, — не потому, что мне принципов и ярости не хватает (хватало на всё), а просто потому, что я базово очень люблю людей. И для меня все менты, судьи и члены комиссий все равно в первую очередь всегда были людьми — с которыми я яростно воевала, но в которых я, как это ни странно, до последнего верила: верила, что они однажды поймут и изменятся.

Но 24 февраля действительно все изменилось. Если раньше можно было как-то представить, что люди реально не понимают последствий своих маленьких моральных уступок и подлости, то с 24 февраля результат каждой такой маленькой подлости стал доступен всем в прямом эфире кровавой мясорубкой 24/7.

Понятно, что и до 24 февраля все было однозначно, но моих запасов любви к людям хватало на то, чтобы, не переставая яростно воевать, все равно как-то пытаться чужую подлость осмыслить и надеяться, что люди могут в любой момент измениться и перейти на другую сторону истории. Но эти запасы кончились.

Поэтому увидеть сегодня, два года спустя, таких же людей, которые с вежливой улыбкой делают свое маленькое зло, стало для меня каким-то внезапным столкновением с реальностью. Не потому, что я не знаю, как это работает (или не знаю, что все стало на всех уровнях в миллион раз хуже). А просто потому, что я физически два года не была в одной комнате с такими людьми.

65 900 € — столько получили бы мои доверители в этом году, если бы Россия исполняла решения ЕСПЧ. 16 выигранных дел в отношении людей, преследуемых по политическим мотивам. Еще около сотни на рассмотрении. Все это ушло в плоскость символического, но оттого не стало менее важным. Так будет не всегда. Важно помнить это и не переставать делать свою работу. Это не много и не мало — это то, что мы можем.