Нет никакой единой, унифицированной модели, которую достаточно единожды освоить, чтобы дальше одной левой проектировать гайдлайны интервью. И слава богу.
Например, часто гайд рекомендуют выстраивать
(ох уж эти неопределённо-личные предложения…) по принципу воронки: широкое начало с дальнейшей постепенной фокусировкой, конкретные вопросы посередине, проективные техники ближе к концу, кода, прощание. Не худшая модель, очень часто рабочая. Только тоже не универсальная.
Короткая предыстория. Воронка, судя по всему, перекочевала в глубинные интервью из survey research, а ещё точнее, из американской традиции стандартизированного опроса. Традицию эту иконически фиксирует (в той же мере, в какой фундирует) книга Кана и Кэннелла
The Dynamics of Interviewing (1957), написанная на материале телефонных и поквартирных опросов мичиганского Survey Research Center. Логика для своего жанра — и своего времени — была разумной, более чем: когда у интервьюера десять минут на контакт с незнакомцем, который знать не знает ни о нём, ни о предмете опроса, начать с чувствительного, с сущностного — значит почти наверняка получить отказ. Поэтому сначала
тёплое и простое, затем, по мере «прогрева»,
сложное и конкретное. Из опросов воронку перенесли в полуструктурированные интервью, потом — куда только не, включая UX. Правда, по дороге растерялись все обстоятельства, ради которых она была придумана. У нас не десять минут, а час-полтора, респондент дал согласие заранее, да ещё, возможно, успел даже смоделировать у себя в голове контекст исследования и как да о чём будет рассказывать. Плюс, скорее всего, знает об исследованиях гораздо больше, чем обыватель середины 1950-х. И уж какие-нибудь опросы, поди, проходил. Между тем мы рвёмся разогревать его, как если бы позвонили ему в дверь, и теряем время, внутренне оправдываясь тем, что «строим раппорт» (никто не говорит, что строить его не надо, только часто подводка к основным блокам гайда лишь имитирует его выстраивание).
А теряем-то мы не только время. В первые минуты разговора респондент находится в состоянии, которого в нашей с ним интеракции не будет больше никогда. Он, что бы себе ни нафантазировал, ещё доподлинно не знает, чего мы хотим, не выработал окончательной стратегии самопрезентации, не догадался, за что мы цепляемся, а что игнорируем, не считал по нашим микрореакциям, какая версия/сторона его жизни нам интереснее. У нас, разумеется, нет и не будет прямого эпистемического доступа к жизненному миру человека, и тем не менее в начале беседы у нас может быть редкое окошко, через которое удастся взглянуть на его недокалиброванное мышление. Мы же зачастую методично закидываем это окошко, как лопатой, расспросами про стаж, образование и состав семьи, хотя всё это, по уму, должно быть у нас в скринере.
К пятнадцатой, двадцатой минуте, когда мы по воронке доходим до своих главных вопросов, перед нами сидит преисполнившийся обходительный и, в чём весь ужас,
компетентный респондент. За прошедшее время он протестировал нас вдоль и поперёк, раскусил наш когнитивный стиль, пусть и не оперирует понятием «когнитивный стиль». Глядишь, и о заказчике догадался. И, сложив два и два, смекнул, какую версию себя выгодно нам демонстрировать. Он исследовал нас — не хуже, а то и лучше, чем мы его.
Вот и являет себя главная эпистемологическая уязвимость воронки: она укоренена в тихом позитивистском допущении, что респондент — стабильный объект, чьи ответы становятся — не могут не становиться — точнее по мере нашего сближения. Но респондент не объект, не стабильный, к томе же не респондент (а просто человек). К моменту, когда мы добираемся до ядерных вопросов, мы общаемся не только с ним, но и с
его рабочей моделью нас как интервьюера. Глубина, достигнутая к сороковой минуте беседы, может оказаться не глубиной контакта — скорее глубиной того, насколько искусно нарратив информанта подстраивается под ожидания исследователя.
(Окончание в комментах.)
