Bookовски

​​В показавшемся бесконечным сентябре прочитала свои обычные восемь книг, съездила на ярмарку в Прагу, сходила на концерт Brigitte Calls Me Baby, бесплатно побывала на выставках Поля Синьяка и Владимира Сорокина и отправила доки для подтверждения высшего образования, предварительно дождавшись, пока мне пришлют формуляр, конечно же, по обычной почте вместо электронной. Работу не нашла, немецкий не выучила, мало того, потеряла всякую надежду на то, что что-то из этого в принципе возможно.

Последняя моя попытка стать полезным членом общества была настолько абсурдна, что грех не рассказать. Откликнулась на объявление о поиске работников в супермаркет недалеко от дома. В описании вакансии была указана частичная занятость и при заполнении формуляра обратной связи нужно было указать желаемое количество часов в неделю, что я и сделала, написав 25-30. Дальше я сходила на собеседование, где оказалось, что нужны вовсе не работники зала, как написано в объявлении, а кассиры, и меня ещё раз спросили, сколько часов занятости мне нужно. Я ещё раз сказала, что 25 – идеально, но, в целом, любые варианты от 20 до 30 вполне окей – ich bin flexibel. «А как насчёт пятнадцати?» спросил меня директор супермаркета. «15, к сожалению, мало, миграционная служба требует занятость от 20 часов» – вполне конкретно (как я думала) ответила я. Мужчина сделал пометку на моей анкете с перечёркнутым числом 15 в кружочке, сказал, что ему надо подумать и на этом мы разошлись. Дальше я неделю ждала решения, а когда дождалась, услышала в трубке: «могу предложить 15 часов». Я вообще не поняла, зачем ради этого нужно было думать: можно было отказать на месте или даже на этапе сбора резюме. Ещё раз повторила, что мне надо от 20 и услышала…«надо подумать». Эта история могла бы длиться вечность, ведь мыслим, следовательно, существуем, но, благо, в общей сложности заняла всего-то месяц моей жизни и закончилась получением автоматического уведомления с отказом и наилучшими пожеланиями. Эх, такую возможность прислать бумажное письмо упустили.

Думала, ничего интереснее наблюдения за берлинскими выборами бургомистра в сентябре не будет, но в далёкой Москве случилась попытка Анны Поповой и Сергея Шаргунова наладить конструктивный диалог между литературными критиками и книжными блогерами. Если честно, противостояние «критики vs. блогеры» мне всегда казалось выдуманным и существующим исключительно ради заполнения места в программах книжных ярмарок и фестивалей, но, почитав впечатления присутствующих на одной из встреч в рамках Форума литературной критики Союза писателей России Лизы и Кристины, поняла, что реальность далека от моих представлений о ней. Если коротко: кто-то из критиков мало того, что приравнял одних к фаст-фуду, а других – к высокой кухне, ещё и сравнил свою братию с окулистами, а блогеров – с проктологами. О том, что посещение проктолога – важный шаг к тому, чтобы перестать публично накладывать говна, человек, видимо, не подумал. О том, что по такой замечательной логике, люди, занимающиеся литературоведческим анализом и пишущие в ВАКовские журналы, вполне могут считать людей, занимающихся литературной критикой и пишущих в условное «Знамя», в лучшем случае братьями своими меньшими, променявших наращивание индекса Хирша на гонорар в семьсот рублей, тоже.

Больше ничего интересного, разве что могу напомнить: на Boosty можно помочь насобрать на покупку «По ту сторону блёрба» Грина. Пока собрали меньше половины стоимости книги, но я не теряю надежды узнать, что же не так с литературной критикой по версии привилегированного белого мужчины с академическим прошлым.

​​Вот уж воистину truth is so much stranger than fiction и почитав, что в мире творится, не нужно никакого Стивена Кинга. В сентябре на русском вышли мемуары Жизель Пелико «Гимн жизни», и они в миллион раз страшнее «Счастливого брака» или любой другой вымышленной истории о том, как друг оказался вдруг, а муж не просто объелся груш.

Думаю, вы все знаете историю Жизель Пелико. Если коротко: спустя пятьдесят лет брака женщина из французской глубинки узнала, что муж накачивал её снотворным и миорелаксантами и впускал в дом мужчин, которые насиловали её вагинально и орально.
Если чуть менее коротко: спустя пятьдесят лет брака женщина из французской глубинки узнала, что муж не только накачивал её снотворным и миорелаксантами и впускал в дом мужчин, которые насиловали её вагинально и орально, но и сам насиловал женщину, бывшую без сознания, дважды попадался полиции за съёмку женщин под юбками, снимал на скрытую камеру невесток в душе, выкладывал в сеть эротические коллажи жены с дочерью, домогался внука, обвиняется в попытке изнасилования и убийстве, произошедших тридцать лет назад, и много чего ещё.

До того, как написать «Гимн жизни», Пелико сознательно сделала свой судебный процесс открытым, поняв, что пятьдесят мужчин, сидящие на скамье подсудимых, не просто безликие безымянные насильники, а чьи-то мужья, отцы, сыновья и партнёры, и вполне возможно, если для них было окей насиловать незнакомую семидесятилетнюю женщину в отрубе на глазах её пожилого супруга, то приемлемо может быть и что угодно ещё не менее мерзкое. Прочувствовав на своей шкуре, что значит годами ходить по врачам, в попытке разобраться, почему периодически просыпаешься в мокрой ночной сорочке или совсем не помнишь, как провела вчерашний вечер, она решила объяснить, что казавшаяся совершенно безумной идея, будто вина за это может лежать на постоянном партнёре, на деле не такая уж и безумная, и иногда и вправду лучше перебдеть, чем недобдеть.

Помимо своих злоключений, Пелико подспудно рассказала и о том, как и с помощью чего она переживала те годы ужаса, что прошли от её первого визита в полицию до вынесения приговоров. Из-за этого «Гимн жизни» не стал селф-хелпом с банальными советами, скорее, он стал историей о том, что каждый вправе переживать горе по-своему, а заливание воспоминаний черной краской – вовсе не единственный способ прощаться с ужасным прошлым и двигаться дальше. На примере конфликта из-за случившегося с собственной дочерью, для которой была приемлема только позиция полной отмены и бурно проявленного горевания, Пелико продемонстрировала работу общественных стереотипов даже в той сфере жизни, где их в принципе не должно существовать. Семья как микромодель социума оказалась в этом плане весьма показательна, так что когда повествование в книге доходит непосредственно до суда, где жертву насилия обвиняли в том, что она защищает своего бывшего мужа или давала своё согласие на случившееся, читатель может только развести руками: нам всё ещё проще поверить, что одна женщина под сильнодействующими седативными препаратами добровольно согласилась заниматься незащищённым сексом с сотней незнакомых мужчин, чем в то, что сотни совершенно обычных мужчин не просто допускают для себя возможность или обсуждают с другими людьми насилие над женщиной без сознания, но и делают это без всякой задней мысли, не причисляя впоследствии себя к преступникам.

Недавно в отзыве на роман Джессики Бергер Гросс «Хейзел говорит “нет”» затрагивала тему эксплуатации издателями и продюсерами жертв насилия. Что касается мемуаров Жизель Пелико: в процессе чтения ни разу не задалась вопросом «зачем эта книга написана?», ответ на него, к сожалению, слишком очевиден.

Чтобы отвлечь вас от о грустной новости о закрытии Individuum, принесла почитать немного интересных сентябрьских материалов о русскоязычной книжной индустрии.

Иван Чекалов поговорил с российскими независимыми издательствами и выяснил, как сейчас обстоят дела с покупкой прав, сокращением тиражей и нехваткой типографий. Помимо прочего можно узнать, почему двухсотстраничный сборник эссе Дэниела Грина стоит неприлично дорого (спойлер: это всё трусы с блёрбами!).
Читать здесь.

Наталья Ломыкина выпустила в Forbes большой материал о внезапном скачке роста рынка электронных книг и ответила в нём на животрепещущий вопрос об отдельной оплате доступа к некоторым электронным копиям в рамках подписной модели.
Ссыль.

Бывший директор издательства Individuum, a ныне руководитель фонда StraightForward Алексей Докучаев рассказал в  своём интервью о деле издателей, будущем российского книгоиздания и смелых рукописях, которые приходят в фонд из РФ.
Читать.

Карл Рамаль опросил живущих за рубежом русскоязычных издателей, книгопродавцов и писателей с целью получения ответа на вопрос чего же им всем не хватает, чтобы сделать русскоязычную литературу великой снова (каждый раз, когда натыкалась на жалобу, что о тамиздате никто не пишет, думала «я что, шутка для вас?!»)
Материал в двух частях: первая, вторая.

Софья Канаевская взяла интервью у организаторки ярмарки «Пражская книжная башня» Саши Вахрушевой, в котором Саша рассказала о попытке вывести тамиздат за пределы мигрантского пузыря.
Вот оно.

​​Социолог Дэвид Гребер делил плохие работы на два типа: дерьмовые и бредовые. Если на просто дерьмовой работе человек ещё может поддерживать себя тем, что труд его, тяжелый и низкооплачиваемый, хотя бы не бесполезен, то в случае с работой откровенно бредовой, такой, на которой работника с лёгкостью может заменить даже не ИИ, а натренированная обезьяна, всё куда сложнее. Осознание собственной ненужности, по Греберу, оказывается едва ли не более мучительным, чем сам труд: человек вынужден тратить значительную часть жизни на деятельность, смысл которой не может объяснить ни он сам, ни его коллеги или начальство. При этом отказаться от такой работы тоже зачастую невозможно: вместе с зарплатой исчезнут статус, привычный уровень потребления и ощущение собственной значимости, которое эта работа в состоянии хотя бы имитировать. В этом всём, как мне кажется, лежит очень крутой конфликт, который буквально так и просился на страницы современного романа о корпоративной культуре. Допросился. Можно читать «Перформанс» Беатрис Серрано.

Выбрав между возможностью стать счастливее или покупать больше вещей второе, Мариса оказалась на должности руководителя креативной стратегии. Каждый рабочий день по пути на работу она мечтает, чтобы её сбил мотоцикл, на совещаниях рисует члены с упирающимися в бока руками, а вместо того, чтоб в поте лица трудиться, подворовывает идеи у своих же студентов и смотрит на YouTube ролики с енотами, поедающими торты. Отношения с коллегами, за исключением вечно читающей Достоевского Риту, у Марисы прохладные: за улыбкой и смол-токами женщина скрывает презрение. Отношений вне работы практически нет вообще: единственный, кто присутствует в жизни женщины постоянно – её сосед Пабло, совмещающий функции друга, собутыльника, любовника и того, кто смеётся над Марисиными шутками про нацистов. Единственные радости такой жизни – прохладный супермаркет и музей «Прада», где всегда можно позалипать на «Сад земных наслаждений».

Уже самим названием романа Серрано даёт нам понять: жизнь Марисы – в некотором роде перформанс. Как и античные лицедеи, перед тем, как выйти на воображаемую сцену в офисе, женщина надевает невидимую маску, помогающую ей, наравне с парой таблеток «Орфидала», дожить до вечера, не сойдя с ума. При этом «Перформанс» не является ни произведением о выгорании, ни текстом о жертве корпоративного мира. По авторской задумке героиня прекрасно понимает правила игры и получает от неё вполне реальные бонусы: деньги, статус, возможность покупать дорогие вещи и право считать себя человеком, который чего-то добился. Именно поэтому её недовольство и способность видеть лживый офисный мир насквозь не способны сами по себе привести её к освобождению.

Писательница выбрала эпиграфом для своей книги припев из «Heaven Knows Im Miserable Now» The Smiths («Я искал работу и нашёл работу, и, видят небеса, теперь я несчастен») и, надо сказать, лирический герой Моррисси и героиня романа Серрано – одного поля ягодки, изнывающие от бессмысленности происходящего, собственного и чужого лицемерия и задающиеся вопросом о том, зачем они тратят своё время на тех, кому всё равно, живут они или умирают. Только если первый ищет спасение в творчестве, то вторая, даже чётко осознавая, что её карьера – это профанация, продолжает пользоваться дарованными круто выглядящим профилем на LinkedIn привилегиями и просто потребляет искусство, общение, секс, как потребляет контент. Как и всякий перформанс, эта жизнь со своим сценарием и чётко распределёнными ролями предполагает заинтересованного зрителя, которому будет не всё равно, а в зале давно уже пусто. Однако и для Серрано и для её Марисы это не повод для трагедии, скорее, повод немного пошалить и попытаться хоть на минуту отойти от сценария.

Не прошло и полугода с момента моей публичной жалобы на то, что за четыре года ничего смелого и особо интересного о современной России в формате художественной прозы тамиздат нам пока не выдал, как Дмитрий Глуховский выложил в сеть свой новый роман «Регистрация». В центре сюжета – конфликт властной матери и беременной девушки контрактника Саши, которые мысленно поделили гробовые ещё до того, как парень перестал дышать. Помимо этого на страница книги вполне традиционно для русскоязычной литературы можно найти и вечные споры о том, кто виноват и что теперь делать.

Пропавший на СВО парень вологодской администраторки массажного салона Ульяны обнаруживается в тяжёлом состоянии в подмосковном госпитале. Ульяна, не долго думая, отправляется к нему, договорившись о возможности пару ночей перекантоваться у московских родственников. Главная цель героини – побыстрее выскочить замуж, чтобы все положенные выплаты не отошли Сашиной маме Татьяне Николаевне, уже запланировавшей потратить сыновьи миллионы на покупку коттеджа, но Саша так плох, что обещанная законом свадьба в день обращения постоянно откладывается.

Художественный мир романа – реальность «сладких москвичат», продолжающих наслаждаться жизнью и азиатской фьюжн-кухней, несмотря ни на что, и жителей провинциальных городов, выпадающих в осадок при попытке поделить выплаты контрактникам на свою среднюю зарплату. И в столице, и регионах власть принадлежит тем, у кого есть корочки ФСБ, а люди давно приспособились к новой жизни, в которой иконки VPN-сервисов и ChatGPT на экране смартфона расположены по соседству, но на этом всё общее заканчивается. Старый конфликт никуда не делся, а лишь оброс новыми поводами: мобилизация осени 2022го куда больше коснулась так называемой НеМосквы из-за отсутствия у её жителей привилегий, позволяющих спастись от повестки, уехав на несколько месяцев пить оранж вайн и есть хачапури в декорациях ближнего зарубежья. Однако москвичам тоже есть, что предъявить вечно отмалчивающимся жителям уездных городов, которых без труда можно отвести куда угодно как телка на верёвочке.

Все споры, если даже не все диалоги в романе Глуховского касаются темы отсутствия осознанности или подмены этой осознанности готовыми смысловыми конструкциями, спущенными свыше родителями, обществом или государством: мать – уважать, детей – рожать, родину – защищать, чего тут думать. По мнению писателя, странно ожидать вдумчивого осмысления факта некой общей исторической реальности от людей, у которых нет привычки осмыслять даже свои поступки, кроме как с позиции собственной выгоды. Где работать, с кем жить, заводить ли детей – ответы на эти вопросы часто появляются сами собой, предлагая плыть по течению, и единственное, что действительно требует от человека каких-никаких усилий – заработок и уровень жизни выше базового минимума. В конце концов: «хочешь жить – умей вертеться», а не «хочешь жить – размышляй о судьбе России».

Уверена, через некоторое время Дмитрию Глуховскому достанется и от москвичей и от провинциалов, и от уехавших, и от оставшихся. Дело в том, что в «Регистрации» нет ни по-настоящему положительных, ни по-настоящему отрицательных персонажей, есть только персонажи, чей моральный компас в разной степени сбоит. Центральная героиня романа, Ульяна, проходит примерно тот же путь, что некогда достался в «Тексте» Глуховского Илье. Сверкающий белым пальто дядя Максим, московский интеллектуал, владелец независимого книжного, напротив, на протяжении сюжета теряет всю свою уверенность и принципиальность. А что же Саша, из-за которого начался весь сыр-бор? А Саша – просто кусок мяса с ПТСР и цифры на чужом банковском счету.

​​Когда я бралась за чтение «Хейзел говорит “нет”» Джессики Бергер Гросс, я, конечно, догадывалась, что это срачеёмкая книга, идеальная для книжного клуба, но не догадывалась, что она настолько срачеёмкая...

Итак, сюжет. Семья из Нью-Йорка перебирается в провинциальный Ривербург в штате Мэн. Папа устроился преподом в университете, мама наконец получила во владения здоровенный домину, сын удачно прошёл пробы на главную роль в школьном спектакле и только Хейзел, дочь-старшеклассница, умудрилась в первый же учебный день стать чёрной овцой. На директорское «каждый год я выбираю себе одну ученицу, чтобы заниматься с ней сексом, в этом году я выбрал тебя», она отвечает твёрдым и решительным отказом, а потом ещё и сообщает обо всём родителям, которые, в свою очередь, не готовы спустить случившееся на тормозах. Папенькины студенты-активисты в восторге: есть чьё лицо поместить на хоругвь или распечатать на футболках. Добропорядочные мамаши Ривербурга в шоке: директор в своё время вытянул школу на приличный уровень и ранее ни в чём порочащем его честь и достоинство замечен не был – добропорядочный семьянин и гражданин.

Есть книги, при чтении которых будто проживаешь фрагмент реальности. Есть книги, предлагающие читателю сюжетный конструкт. «Хейзел говорит “нет”» явно из вторых: сюжетные элементы здорово продуманы и подогнаны, но в целом история шита белыми нитками и выглядит, скорее, как мысленное упражнение для читателя, которому Джессика Бергер Гросс каждые сколько-то страниц подкидывает новую тему для размышлений. Этих тем даже в рамках одного сюжета у писательницы какое-то немыслимое количество, так что если вы надеетесь отделаться стандартным конфликтом, в котором одни ратуют за справедливость, а другие за то, чтобы не рушить комфортный мирок, то в процессе чтения не раз удивитесь.

Каждый из семейства Блумов в какой-то момент задумается о том, что, может, и не стоило предавать случившееся огласке. Каждый по ходу сюжета что-то приобретёт, а что-то потеряет. Каждый в выделенной ему сюжетной ветке подсветит одну из неочевидных проблем, с которой сталкиваются жертвы и члены семей жертв сексуализированного насилия и буллинга. Но, пожалуй, самый смелый и неоднозначный момент романа – линия связанная с капиталистической эксплуатацией жертв насилия. С одной стороны, все понимают, что о насилии нужно и важно говорить вслух, и уж кому-кому, а пострадавшей стороне стыдно быть не должно. С другой, современная индустрия развлечений настолько заточена на эксплуатацию любой публичной персоны, а современный зритель настолько любит трукрайм и скандалы всех всех мастей, что при желании, своим УТП можно сделать в том числе опыт жертвы: писать статьи и книги, ходить по ток-шоу и подкастам, завести пару бложиков во славу ретравматизации и стать лицом какого-нибудь фонда или НКО. Это путь героини или путь в никуда? Не сводит ли он личность к травме, не лишает ли её права проявляться иначе? Думаю, как и всегда, всё зависит от человека и того, как он способен использовать свой опыт. Но, возможно, почитав «Хейзел говорит “нет”» у вас будет другой ответ.