Еврейское засилье в раннесоветской литературе (и культуре вообще) – ещё более необъятная тема, чем в политике того же периода. Хрестоматийные имена всем известны, но, помимо них, есть ещё великое множество деятелей второго плана, в силу тех или иных причин вытесненных на обочину культурной памяти. Эти персоны второго плана создавали тот массовый фон, тот контекст, который позволяет лучше осмыслить еврейский вклад в советскую культуру – не как феноменальный успех блистательных одиночек, а как отражение масштабных социальных процессов.
Недавно открыл для себя одно из таких имён: Леонид Юрьевич Грабарь (настоящая фамилия Шполянский). Ровесник ХХ века, в годы Гражданской войны успел поучаствовать в деятельности питерских анархо-синдикалистов и повоевать за красных на множестве фронтов. В 1920-е годы был весьма популярным писателем-сатириком: его сравнивали с Ильфом и Петровым, Кольцовым, Зощенко, Булгаковым. Дальше, как водится, арест (1936), расстрел в Сандармохе (1937), посмертная реабилитация (1956).
Есть у Грабаря язвительнейшая повесть 1930 года «Краснобожский летописец, или история второго города» (отсылка к «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина) – фрагменты из хроники советской провинции с эпохи военного коммунизма до первой пятилетки. Современному читателю, вероятно, понадобится подробный исторический и культурологический комментарий к этой повести, чтобы оценить её в полной мере. Я же остановлюсь только на одном аспекте данного текста – на еврейском вопросе.
В городе Краснобожске, советском варианте города Глупова, обитают несколько племён, одно из них называется Смиренномудрыми, или жидоедами. Когда новый градоправитель по фамилии Изобретательный устраивает у себя дома «вечеринку для красного цвета здешнего общества», Смиренномудрые в прихожей обнюхивают пальто гостей: «А не пахнет ли где чесноком и сыром?» (оба эти продукта имели в то время вполне однозначные коннотации и считались признаками «специфически еврейского запаха»). Затем на вечеринку приходят представители племени комженомов (тут игра слов: comme jeune homme с французского дословно «как молодой человек», в то же время «ком» – отсылка к сокращённому «коммунистический», потому что это племя отличалось умением «сочетать выдержанную идеологию с умением правильно повязывать иноземный галстук»), этакие «красные стиляги».
Смиренномудрые меж тем продолжают принюхиваться к верхней одежде гостей вечеринки и вдруг – о ужас! – уличают одно пальто в подозрительном запахе: «В левом его кармане была обнаружена головка чесноку, а в правом бутерброд с сыром – бокштейн» (правильно пишется «бакштейн», голландский сыр с плесенью). Они обращаются к своему партийному покровителю под именем Набольший и вместе с ним решают замутить интригу против главы города, чтобы заменить его другим начальником, «одежды гостей которого не пахли бы так ненавистно».
Недавно открыл для себя одно из таких имён: Леонид Юрьевич Грабарь (настоящая фамилия Шполянский). Ровесник ХХ века, в годы Гражданской войны успел поучаствовать в деятельности питерских анархо-синдикалистов и повоевать за красных на множестве фронтов. В 1920-е годы был весьма популярным писателем-сатириком: его сравнивали с Ильфом и Петровым, Кольцовым, Зощенко, Булгаковым. Дальше, как водится, арест (1936), расстрел в Сандармохе (1937), посмертная реабилитация (1956).
Есть у Грабаря язвительнейшая повесть 1930 года «Краснобожский летописец, или история второго города» (отсылка к «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина) – фрагменты из хроники советской провинции с эпохи военного коммунизма до первой пятилетки. Современному читателю, вероятно, понадобится подробный исторический и культурологический комментарий к этой повести, чтобы оценить её в полной мере. Я же остановлюсь только на одном аспекте данного текста – на еврейском вопросе.
В городе Краснобожске, советском варианте города Глупова, обитают несколько племён, одно из них называется Смиренномудрыми, или жидоедами. Когда новый градоправитель по фамилии Изобретательный устраивает у себя дома «вечеринку для красного цвета здешнего общества», Смиренномудрые в прихожей обнюхивают пальто гостей: «А не пахнет ли где чесноком и сыром?» (оба эти продукта имели в то время вполне однозначные коннотации и считались признаками «специфически еврейского запаха»). Затем на вечеринку приходят представители племени комженомов (тут игра слов: comme jeune homme с французского дословно «как молодой человек», в то же время «ком» – отсылка к сокращённому «коммунистический», потому что это племя отличалось умением «сочетать выдержанную идеологию с умением правильно повязывать иноземный галстук»), этакие «красные стиляги».
Вошли, улыбнулись, поздоровались, выпили по рюмочке, анекдотики стали рассказывать – надо же развеселить общество?
Петенька рассказывает:
- Один еврей...
Васенька рассказывает:
- Два еврея...
Ванечка рассказывает:
- Шёл еврей...
Яшенька рассказывает:
- Шли два еврея...
Всенепременно общество развеселилось и выпило по рюмочке.
Смиренномудрые меж тем продолжают принюхиваться к верхней одежде гостей вечеринки и вдруг – о ужас! – уличают одно пальто в подозрительном запахе: «В левом его кармане была обнаружена головка чесноку, а в правом бутерброд с сыром – бокштейн» (правильно пишется «бакштейн», голландский сыр с плесенью). Они обращаются к своему партийному покровителю под именем Набольший и вместе с ним решают замутить интригу против главы города, чтобы заменить его другим начальником, «одежды гостей которого не пахли бы так ненавистно».