Это напрямую не связано с советской историей, которой я занимаюсь большую часть времени, однако сама дискуссия показалась мне довольно близкой, поскольку затрагивает вопрос, с которым историки сталкиваются постоянно: что сегодня считать добросовестным гуманитарным исследованием и где проходит граница между исследовательской позицией и заранее заданным ответом.
В последние годы у меня всё чаще возникает ощущение, что гуманитарное знание переживает серьёзный кризис, причём российская ситуация здесь оказывается частью значительно более широкого процесса. 5 июня 2026 был опубликован Report on the State of Scholarship in the Humanities and the Humanistic Social Sciences. Диагноз в докладе предложен неприятный для гуманитариев: значительную часть нынешних проблем гуманитарные дисциплины создали себе сами. По мнению авторов, политические критерии в ряде областей начали вытеснять академические, а привычные требования к объективности и исследовательской строгости оказались под сомнением. Самая жёсткая оценка досталась антропологии, где авторы доклада увидели снижение исследовательских стандартов и нетерпимость к несогласию по политически чувствительным вопросам.
В сентябре на страницах Anthropology News появился специальный выпуск Anthropology Defended, ставший ответом на этот доклад. Его редакторы Джефф Масковский и Эмили Метцнер собрали тексты антропологов, которые предложили другую трактовку происходящего.
Первый их аргумент связан с эмпирикой. Исследования расы, гендера, империи или власти, которые критики часто воспринимают как следствие политизации дисциплины, имеют достаточно длинную интеллектуальную историю. Авторы напоминают Франца Боаса и Рут Бенедикт, показывая, что культурный релятивизм вырос из полевого исследования человеческого разнообразия. Встречаясь с обществами, устроенными иначе, антрополог обнаруживал ограниченность собственных представлений о естественном и универсальном.
Мне здесь особенно интересен второй аргумент, связанный с объективностью. Авторы специального выпуска предлагают отказаться от фигуры исследователя, способного смотреть на мир из некоторой нейтральной точки, полностью освобождённой от собственных предпосылок. У любого исследователя есть вопросы, язык описания и интеллектуальная биография. Научная добросовестность в такой логике определяется способностью сделать эти предпосылки видимыми, последовательно работать с материалом и позволить ему менять первоначальные представления.
Для историка это довольно узнаваемая ситуация. В архив мы тоже приходим с вопросами. Уже выбор фонда, документа или сюжета связан с определённым представлением о прошлом. Проблема возникает тогда, когда источник утрачивает способность что-либо изменить, поскольку исследователь заранее знает, какой ответ собирается получить.
С этим связан и третий аргумент антропологов. Политическая или этическая вовлечённость сама по себе ещё ничего не говорит о качестве исследования. Она способна задавать вопросы и направлять внимание исследователя. Проверять приходится другое: каким образом построена аргументация, насколько внимательно исследователь работает с материалом, допускает ли альтернативные объяснения и готов ли отказаться от собственной первоначальной схемы, если источники ей противоречат.
Мне кажется, именно здесь спор становится действительно интересным для историков. Можно довольно долго обсуждать политические предпочтения гуманитариев, однако гораздо продуктивнее вернуться к устройству самого исследования. Способен ли материал сопротивляться нашей концепции? Можно ли проследить путь от источника к выводу? Понимаем ли мы, где заканчивается интерпретация и начинается уверенность, которую источники уже не поддерживают?
В последние годы у меня всё чаще возникает ощущение, что гуманитарное знание переживает серьёзный кризис, причём российская ситуация здесь оказывается частью значительно более широкого процесса. 5 июня 2026 был опубликован Report on the State of Scholarship in the Humanities and the Humanistic Social Sciences. Диагноз в докладе предложен неприятный для гуманитариев: значительную часть нынешних проблем гуманитарные дисциплины создали себе сами. По мнению авторов, политические критерии в ряде областей начали вытеснять академические, а привычные требования к объективности и исследовательской строгости оказались под сомнением. Самая жёсткая оценка досталась антропологии, где авторы доклада увидели снижение исследовательских стандартов и нетерпимость к несогласию по политически чувствительным вопросам.
В сентябре на страницах Anthropology News появился специальный выпуск Anthropology Defended, ставший ответом на этот доклад. Его редакторы Джефф Масковский и Эмили Метцнер собрали тексты антропологов, которые предложили другую трактовку происходящего.
Первый их аргумент связан с эмпирикой. Исследования расы, гендера, империи или власти, которые критики часто воспринимают как следствие политизации дисциплины, имеют достаточно длинную интеллектуальную историю. Авторы напоминают Франца Боаса и Рут Бенедикт, показывая, что культурный релятивизм вырос из полевого исследования человеческого разнообразия. Встречаясь с обществами, устроенными иначе, антрополог обнаруживал ограниченность собственных представлений о естественном и универсальном.
Мне здесь особенно интересен второй аргумент, связанный с объективностью. Авторы специального выпуска предлагают отказаться от фигуры исследователя, способного смотреть на мир из некоторой нейтральной точки, полностью освобождённой от собственных предпосылок. У любого исследователя есть вопросы, язык описания и интеллектуальная биография. Научная добросовестность в такой логике определяется способностью сделать эти предпосылки видимыми, последовательно работать с материалом и позволить ему менять первоначальные представления.
Для историка это довольно узнаваемая ситуация. В архив мы тоже приходим с вопросами. Уже выбор фонда, документа или сюжета связан с определённым представлением о прошлом. Проблема возникает тогда, когда источник утрачивает способность что-либо изменить, поскольку исследователь заранее знает, какой ответ собирается получить.
С этим связан и третий аргумент антропологов. Политическая или этическая вовлечённость сама по себе ещё ничего не говорит о качестве исследования. Она способна задавать вопросы и направлять внимание исследователя. Проверять приходится другое: каким образом построена аргументация, насколько внимательно исследователь работает с материалом, допускает ли альтернативные объяснения и готов ли отказаться от собственной первоначальной схемы, если источники ей противоречат.
Мне кажется, именно здесь спор становится действительно интересным для историков. Можно довольно долго обсуждать политические предпочтения гуманитариев, однако гораздо продуктивнее вернуться к устройству самого исследования. Способен ли материал сопротивляться нашей концепции? Можно ли проследить путь от источника к выводу? Понимаем ли мы, где заканчивается интерпретация и начинается уверенность, которую источники уже не поддерживают?