Александр Фокин USSResearch

Покажу вам красивое из Саратова. Если будем строить бимбо коммунизм, то символы будут в таком стиле

В продолжение темы про историографию ГУЛАГа хочу поднять вопрос, про который давно собирался написать, хотя думаю, что он вызовет определенную реакцию у части читателей.

Одна из самых частых претензий к советскому режиму связана с ГУЛАГом и вообще системой репрессий. Дескать, как можно верить левым, если они обещали светлое будущее, а построили тюрьмы и лагеря.

Сразу оговорюсь: я не собираюсь доказывать, что репрессий не было или что все они были оправданны и «по делу». Советские репрессии это факт, как и то, что от них пострадало множество невиновных людей. Но мне интересен другой вопрос: насколько вообще корректно рассматривать государственное насилие как специфически большевистское изобретение.

Если посмотреть шире, картина быстро усложняется. В США Закон о переселении индейцев 1830 года привел к «Дороге слез», а в Калифорнии власти поддерживали вооруженные отряды, уничтожавшие коренное население. Французское завоевание Алжира сопровождалось выжженной землей и массовыми расправами. Во время англо-бурской войны британцы создали концентрационные лагеря для мирного населения, где погибли десятки тысяч людей. Почти одновременно американская армия на Филиппинах использовала лагеря, карательные операции и пытки.

После Первой мировой этот репертуар никуда не исчез. В 1919 году британские войска расстреляли безоружную толпу в Амритсаре. В США рейды Палмера привели к тысячам арестов и депортациям. В Ирландии действовали Black and Tans. В 1927 году решение Верховного суда США по делу «Бак против Белла» легитимировало принудительную стерилизацию, а в Швеции подобные программы просуществовали до 1970-х.

Во время Второй мировой около 120 тысяч американцев японского происхождения были интернированы, причем примерно две трети из них были гражданами США. В 1943 году Бенгалия пережила голод, унесший миллионы жизней. После войны Франция подавляла выступления в Сетифе и Гельме, затем на Мадагаскаре; Нидерланды вели колониальную войну в Индонезии. В 1950-е Британия отвечала на восстание мау-мау в Кении лагерями, пытками и принудительными переселениями, а Франция в Алжире широко применяла пытки и лагеря перегруппировки. В США в это же время действовала программа COINTELPRO против политических организаций и активистов. В 1970-е Британия вводила интернирование без суда в Северной Ирландии.

К этому можно добавить канадские школы-интернаты для детей коренных народов и австралийские «украденные поколения». Иными словами, депортации, лагеря, принудительное переселение, стерилизация и политические репрессии были частью гораздо более широкого репертуара государства эпохи модерна.

Отсюда, конечно, не следует, что советский опыт надо растворить в общем ряду или снять с него ответственность. Его специфика как раз и проявляется яснее в сравнении. Большевики соединили уже существовавшие инструменты принуждения с утопическим проектом переустройства общества, монополией партии на власть и слабостью внутренних ограничителей. Это позволило применять насилие в мирное время и против собственного населения в особенно систематической форме.

Поэтому мне кажется важным различать две вещи. Советское массовое насилие не было уникальным по происхождению своих инструментов, но оказалось очень своеобразным по их сочетанию и масштабу. Сравнение здесь нужно не для оправдания, а для того, чтобы точнее понять, что именно в советском случае было общим для эпохи модерна, а что действительно составляло его особенность.

История ГУЛАГа остается одной из самых болезненных тем советского прошлого, и здесь есть дополнительная сложность: это давно уже не только академический сюжет. ГУЛАГ постоянно присутствует в политических спорах, поэтому мне показалась особенно интересной статья Оксаны Ермолаевой Exploring the Soviet Gulag: Stages, Trajectories, and Methodologies of Research in Europe and the USA. Она посвящена тому, как менялось само изучение лагерной системы.

Во время холодной войны советские архивы были закрыты, поэтому западные исследователи опирались прежде всего на воспоминания бывших заключенных и эмигрантов. Огромное влияние имели Солженицын и Шаламов. Отсюда и язык описания: террор, репрессии, тоталитаризм. ГУЛАГ в первую очередь понимался как концентрированное выражение советского государственного насилия.
При этом единой западной школы не существовало. В Германии советские лагеря обсуждали на фоне опыта нацизма. Во Франции тема пересекалась со спорами вокруг коммунизма. В Испании большой интерес вызывали судьбы республиканцев, «детей войны» и бойцов Голубой дивизии, оказавшихся в СССР. Каждая историография входила в тему через собственную память.
 
После 1991 года все резко изменилось. Открылись архивы, и вместо общего вопроса о природе режима стало возможно смотреть, как именно работала система. Исследователи занялись лагерной администрацией, экономикой принудительного труда, спецпоселениями и депортациями. Тогда же начался, пожалуй, самый интересный сдвиг. ГУЛАГ перестал выглядеть одной огромной машиной, одинаково действовавшей от европейской части СССР до Колымы. Выяснилось, что разные лагерные комплексы могли жить по довольно разной логике, а локальные порядки иногда сильно расходились с инструкциями центра.
Появилась история повседневности. Стали изучать семьи заключенных, болезни, религиозные практики, отношения между разными группами и способы выживания. Чем больше становилось источников, тем сложнее становился сам объект.
Параллельно ГУЛАГ начали вписывать в более широкую историю XX века. Его стали сравнивать с другими системами принудительного труда, с колониальными практиками, с пенитенциарными системами разных стран и с китайским Laogai. В центре оказались уже вопросы модерности, империи и идеологии.
 
Примерно с начала 2020-х, по Ермолаевой, начинается новый этап. Меняется сам инструментарий историка: появляются большие базы данных, GIS-карты, цифровые реконструкции лагерей. Архивные документы соединяют с интервью, фотографиями местности и материальными следами лагерной инфраструктуры.
Мне тут особенно нравится одна вещь. Такой подход позволяет увидеть людей, которые никогда не написали мемуаров и почти не оставили личных документов. Их иногда можно вернуть в историю через списки заключенных, маршруты перемещений и лагерную географию.
Одновременно меняется и карта исследований. Все больше внимания получают Казахстан, Центральная Азия, Кавказ и Балтия. Отсюда приходит деколониальная оптика, хотя Ермолаева довольно справедливо предупреждает, что если все объяснять только через этничность, легко потерять другие различия внутри лагерного мира.
 
И еще после этой статьи особенно хорошо видно, насколько сильно изменилась сама история ГУЛАГа. Когда-то она была главным образом историей государственного насилия и репрессий. Теперь через нее исследуют историю конкретного региона, а через судьбу заключенного на гораздо более широкие процессы XX века.

Культурное воскресенье

В Центре современного искусства AZART проходит интересная выставка «Они были разными. Скульптура Оттепели».

Из Третьяковки привезли 43 скульптуры разного размера и стиля. С одной стороны, выставка небольшая — всего два зала, с другой стороны, почти про каждый экспонат есть подробный рассказ в бесплатном аудиогиде, плюс там еще и саундтрек к выставке. Поэтому закладывайте побольше времени на посещение.

Хороший пример, показывающий уже не в живописи, а в скульптуре разнообразие советского художественного мира за пределами схемы «официальное/неофициальное».

Велик соблазн потратить месячную зарплату и ходить с такой брошью на работу и конференции, чтобы люди думали что я окончательно поехал кукухой

Есть в советской истории любопытная традиция: когда руководство начинало всерьез задумываться о модернизации страны, дорога почему-то довольно быстро приводила не просто в Америку, но прямиком на ферму.

В 1959 году Никита Сергеевич Хрущев отправился в знаменитую поездку по Соединенным Штатам, причем одним из самых ярких эпизодов стало посещение фермы Росуэлла Гарста в Айове. Хрущева интересовало американское сельское хозяйство, которое одновременно раздражало его своим превосходством и притягивало возможностью что-то заимствовать. Отсюда весь известный сюжет с кукурузой, хотя сам разговор был, конечно, гораздо шире и касался производительности сельского хозяйства вообще.

Проходит двадцать четыре года, и в мае 1983 года в Канаду приезжает Михаил Сергеевич Горбачев, тогда еще сравнительно молодой член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, отвечавший за сельское хозяйство. Советская аграрная проблема за прошедшие десятилетия никуда не исчезла, поэтому Горбачев снова внимательно смотрит на западную ферму, пытаясь понять, почему там хозяйство работает иначе.

Особенно интересным оказался вечер 19 мая, когда Михаил Сергеевич Горбачев оказался в доме канадского министра сельского хозяйства Юджина Уилана в Амхерстбурге. Пока хозяин задерживался, Горбачев вместе с советским послом Александром Николаевичем Яковлевым ушел прогуляться по участку, и там между ними состоялся долгий разговор о положении Советского Союза.

Позднее Александр Николаевич Яковлев вспоминал эту прогулку почти как момент рождения перестройки, утверждая, что именно тогда они с Горбачевым проговорили значительную часть будущих реформ. Я бы относился к такой формуле осторожно, потому что воспоминания вообще любят назначать точную дату большим историческим процессам. Но сама сцена слишком хороша: будущие архитекторы перестройки идут по канадскому заднему двору и обсуждают, почему советская система больше не работает так, как должна.

Получается интересная историческая рифма. Никита Сергеевич Хрущев в 1959 году смотрит на ферму Росуэлла Гарста и думает, чему СССР может научиться у американского сельского хозяйства. Михаил Сергеевич Горбачев в 1983 году снова оказывается на западной ферме, однако теперь вопрос постепенно выходит далеко за пределы производства молока или урожайности.

В обоих случаях сельское хозяйство становилось своеобразной диагностикой всей советской системы. Через ферму было особенно хорошо видно, что технологии можно купить, отдельные приемы можно перенять, но эффективность хозяйства упирается уже в устройство самой экономики.

Увидел, что вышла The Routledge History of Communism под редакцией Мелиссы Файнберг и Лизы Киршенбаум. Стоит 252 евро, и это уже со скидкой, так что цена в духе совсем не коммунистическом. Зато оглавление читается как хороший индикатор того, чем сейчас живёт англоязычное поле.

Тридцать одна глава. Много про гендер, идентичность, расу, детство, эмоции, память и ностальгию, есть даже глава про Анну Герман. Политэкономии заметно меньше: индустриализация, коллективизация, урбанизация, глава про маркетизацию, и всё. Да и они в основном поданы через социальную историю, а не через институты планирования, снабжение, ценообразование. Книга при этом явно задумана как глобальная (Китай, Куба, Африка, Корея, Балканы), а сетевую и транснациональную оптику проще строить на практиках и идентичностях, чем на плановой экономике.

Мне стало интересно, как выглядела бы такая книга, если бы её писали в России. Подозреваю, что картина была бы примерно обратной: много политики, экономики и государственного устройства, а гендер, раса, антиколониальность и эмоции оказались бы на периферии или вовсе выпали. Строго зеркальной она, конечно, не была бы. Постсоветская социальная история тоже не самая сильная сторона, так что это скорее разные слепые зоны, чем две противоположные крайности.

Получается сказка про Машу и трёх медведей: эта каша слишком дискурсивная, та слишком политэкономическая. Но золотая середина тут вряд ли достигается простым смешением.

Тут для учебного процесса снова обратился к «Москве и москвичам» Владимира Алексеевича Гиляровского и поймал себя на мысли, что эту книгу интересно читать не только как воспоминание о дореволюционной Москве, но и как текст, который продолжал жить уже внутри советской эпохи.

Первое издание вышло в 1926 году, после чего Владимир Алексеевич Гиляровский продолжал книгу дополнять и перерабатывать. При этом общая историческая рамка вполне соответствовала новому времени: старая Москва показана как пространство социальных язв, с которыми дореволюционная власть справиться не могла, тогда как советская власть приходит и начинает наводить порядок. Особенно хорошо эта логика заметна в рассказе о Хитровке, где Моссовет вместе с милицией буквально за короткое время уничтожает то, что десятилетиями казалось неискоренимым.

Но дальше начинаются любопытные эффекты, которые автор, возможно, вовсе не планировал.

Вот Гиляровский описывает Охотный ряд дореволюционной Москвы.

Впереди лавок, на площади, вдоль широкого тротуара, стояли переносные палатки и толпились торговцы с корзинами и мешками, наполненными всевозможными продуктами. Ходили охотники, обвешанные утками, тетерками, зайцами. У баб из корзин торчали головы кур и цыплят, в мешках визжали поросята, которых продавцы, вынимая из мешка, чтобы показать покупателю, непременно поднимали над головой, держа за связанные задние ноги. На мостовой перед палатками сновали пирожники, блинники, торговцы гречневиками, жаренными на постном масле. Сбитенщики разливали, по копейке за стакан, горячий сбитень — любимый тогда медовый напиток, согревавший извозчиков и служащих, замерзавших в холодных лавках. Летом сбитенщиков сменяли торговцы квасами, и самый любимый из них был грушевый, из вареных груш, которые в моченом виде лежали для продажи пирамидами на лотках, а квас черпали из ведра кружками.

А затем начинаются трактиры, и здесь гастрономическая Москва уже превращается в отдельную вселенную.

Меню его было таково: порция холодной белуги или осетрины с хреном, икра, две тарелки ракового супа, селянки рыбной или селянки из почек с двумя расстегаями, а потом жареный поросенок, телятина или рыбное, смотря по сезону. Летом обязательно ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком. Затем на третье блюдо неизменно сковорода гурьевской каши. Иногда позволял себе отступление, заменяя расстегаи байдаковским пирогом — огромной кулебякой с начинкой в двенадцать ярусов, где было все, начиная от слоя налимьей печенки и кончая слоем костяных мозгов в черном масле. При этом пил красное и белое вино, а подремав с полчаса, уезжал домой спать, чтобы с восьми вечера быть в Купеческом клубе, есть целый вечер по особому заказу уже с большой компанией и выпить шампанского. Заказывал в клубе он всегда сам, и никто из компанейцев ему не противоречил.

Тут и в 2026 году слюни текут, а что было в условном 1931 году у читателей интересно было бы узнать.

И в продолжении разговора про советскую архитектуру отличная возможность для всех любителей конструктивизма и сталинского ампира.

Музей «Гараж» запускает цикл лекций «Новая история конструктивизма и всей послереволюционной архитектуры». Историки Александр Дуднев и Константин Гудков расскажут об исследованиях архитектуры 1917–1941 годов через призму социальных и гуманитарных наук и цифровые методы анализа.

1 октября в 19:30 пройдет первая лекция цикла «Архитектура жилья в 1917–1941 годы. Дома-коммуны, сталинки и бараки». На ней будет рассказано о разных типах послереволюционных жилых помещений, о том, как оформлялись советские квартиры и дворы, а также о том, кто придумывал советское жилье. В лекциях найдется место и голосам жителей: они расскажут, как влияли на архитектуру, а архитектура влияла на них.

Зарегистрироваться на лекцию можно бесплатно по ссылке. Все лекции будут транслироваться онлайн на YouTube-канале Музея «Гараж».

Недавно обсуждали идею новой истории архитектуры, и здесь любопытно, как за последнее время расширяется само понимание того, что может быть объектом исследования. В центре по-прежнему остаются здания, ансамбли и градостроительные планы, но рядом с ними постепенно появляется интерес к вещам, которые раньше воспринимались почти как фон. Уже существуют исследования архитектуры автобусных остановок и заправок, есть замечательный проект, посвященный силикатному узорочью, а недавно мне попалась статья Натальи Сапрыкиной, предлагающая посмотреть на советские ограды и декоративные решетки как на самостоятельную часть культурного наследия. Речь идет о Ярославле, но постановка вопроса явно шире одного города.

С оградами вообще происходит характерная вещь. Если исчезает здание, утрата сразу считывается как архитектурная проблема. Когда снимают старую решетку у школы, парка или сквера и заменяют ее стандартной металлической конструкцией, изменение кажется почти незаметным. Между тем именно такие элементы десятилетиями собирали городскую среду в единое целое. Они обозначали границы пространства, продолжали художественную тему здания, задавали ритм улице и одновременно несли символику своего времени.

На примере Ярославля хорошо видно, что советская ограда вовсе не была случайным утилитарным предметом. В конструктивистских проектах 1920-х и начала 1930-х годов она оставалась сравнительно простой, следуя общей установке на рациональность и экономию. В период постконструктивизма и сталинского неоклассицизма ситуация меняется: рисунок ограды начинают проектировать вместе со зданием или ансамблем. В орнаменте появляются звезды, растительные мотивы, государственная символика, отсылки к исторической архитектуре самого Ярославля.
Некоторые вещи выглядят особенно выразительно. В 1939 году для сквера вокруг памятника Ленину на Красной площади сделали ограду с пятиконечными звездами, причем ее чугунные столбики перекликались с архитектурой самого постамента. Для жилых кварталов разрабатывались отдельные рисунки решеток, одновременно проектировались фонари и чугунные обрамления вокруг деревьев. Автор статьи называет это своеобразным «графическим кодом» города, и термин здесь действительно работает: архитектура продолжалась далеко за пределами фасада.

Еще интереснее история военного времени. В августе 1944 года в Ярославле за 75 дней реконструировали набережную Которосли и установили около двух километров нового чугунного ограждения, повторявшего историческую решетку Волжской набережной. Сам факт довольно показателен: война еще не закончилась, ресурсы были ограничены, но декоративное оформление городской среды продолжало восприниматься как значимая задача. Эта ограда сохранилась и в 2019 году была включена в реестр объектов культурного наследия.

После войны работа становится еще более системной. В 1946 году выходит первый советский альбом типовых проектов оград, заборов, ворот и калиток. Он должен был повысить художественный уровень благоустройства и фактически предлагал архитекторам каталог решений, которые можно было использовать и перерабатывать применительно к конкретному месту. В Ярославле эти проекты действительно стали одним из ориентиров послевоенного благоустройства.

При этом типовое вовсе не означало одинаковое. На бульварах появлялись относительно низкие решетки с флоральным или геометрическим рисунком. Парки, школы и детские сады получали более высокие ограды с советской символикой. Для административных зданий использовали более строгие решения. Получалась довольно сложная система, в которой рисунок ограды зависел от функции места и его положения в городе.

Перелом наступает в середине 1950-х годов вместе с борьбой с архитектурными излишествами. Проекты упрощают, часть оград вообще исключают из строительства. А уже в последние десятилетия советские решетки начинают исчезать по другой причине: их меняют при благоустройстве на новые конструкции, часто не потому, что старые находятся в аварийном состоянии, а потому, что изменились представления о том, как должна выглядеть городская среда.

Как обычно по воскресеньям пишу о чём-то из мира культуры, но сегодня повод личный.

Больше года я участвую в театральном проекте на площадке «Среда 21». 8 октября мы сыграем в последний раз, и это редкая возможность увидеть меня на сцене и попробовать формат, почти не встречающийся в России: Форум-театр. Здесь зритель не пассивный наблюдатель, а активный участник происходящего: может остановить сцену, выйти к актёрам и попытаться изменить ход событий. Не упустите эту возможность.

Скажу отдельно: тема форума перекликается и с советской историей, в центре внимания оказывается история, случившаяся в Горках Ленинских. Но это лучше увидеть своими глазами и прожить вживую, чем прочитать в пересказе.

Так что приходите 8 октября. Билетов осталось немного, но купить ещё можно.