В продолжение темы про историографию ГУЛАГа хочу поднять вопрос, про который давно собирался написать, хотя думаю, что он вызовет определенную реакцию у части читателей.
Одна из самых частых претензий к советскому режиму связана с ГУЛАГом и вообще системой репрессий. Дескать, как можно верить левым, если они обещали светлое будущее, а построили тюрьмы и лагеря.
Сразу оговорюсь: я не собираюсь доказывать, что репрессий не было или что все они были оправданны и «по делу». Советские репрессии это факт, как и то, что от них пострадало множество невиновных людей. Но мне интересен другой вопрос: насколько вообще корректно рассматривать государственное насилие как специфически большевистское изобретение.
Если посмотреть шире, картина быстро усложняется. В США Закон о переселении индейцев 1830 года привел к «Дороге слез», а в Калифорнии власти поддерживали вооруженные отряды, уничтожавшие коренное население. Французское завоевание Алжира сопровождалось выжженной землей и массовыми расправами. Во время англо-бурской войны британцы создали концентрационные лагеря для мирного населения, где погибли десятки тысяч людей. Почти одновременно американская армия на Филиппинах использовала лагеря, карательные операции и пытки.
После Первой мировой этот репертуар никуда не исчез. В 1919 году британские войска расстреляли безоружную толпу в Амритсаре. В США рейды Палмера привели к тысячам арестов и депортациям. В Ирландии действовали Black and Tans. В 1927 году решение Верховного суда США по делу «Бак против Белла» легитимировало принудительную стерилизацию, а в Швеции подобные программы просуществовали до 1970-х.
Во время Второй мировой около 120 тысяч американцев японского происхождения были интернированы, причем примерно две трети из них были гражданами США. В 1943 году Бенгалия пережила голод, унесший миллионы жизней. После войны Франция подавляла выступления в Сетифе и Гельме, затем на Мадагаскаре; Нидерланды вели колониальную войну в Индонезии. В 1950-е Британия отвечала на восстание мау-мау в Кении лагерями, пытками и принудительными переселениями, а Франция в Алжире широко применяла пытки и лагеря перегруппировки. В США в это же время действовала программа COINTELPRO против политических организаций и активистов. В 1970-е Британия вводила интернирование без суда в Северной Ирландии.
К этому можно добавить канадские школы-интернаты для детей коренных народов и австралийские «украденные поколения». Иными словами, депортации, лагеря, принудительное переселение, стерилизация и политические репрессии были частью гораздо более широкого репертуара государства эпохи модерна.
Отсюда, конечно, не следует, что советский опыт надо растворить в общем ряду или снять с него ответственность. Его специфика как раз и проявляется яснее в сравнении. Большевики соединили уже существовавшие инструменты принуждения с утопическим проектом переустройства общества, монополией партии на власть и слабостью внутренних ограничителей. Это позволило применять насилие в мирное время и против собственного населения в особенно систематической форме.
Поэтому мне кажется важным различать две вещи. Советское массовое насилие не было уникальным по происхождению своих инструментов, но оказалось очень своеобразным по их сочетанию и масштабу. Сравнение здесь нужно не для оправдания, а для того, чтобы точнее понять, что именно в советском случае было общим для эпохи модерна, а что действительно составляло его особенность.
Одна из самых частых претензий к советскому режиму связана с ГУЛАГом и вообще системой репрессий. Дескать, как можно верить левым, если они обещали светлое будущее, а построили тюрьмы и лагеря.
Сразу оговорюсь: я не собираюсь доказывать, что репрессий не было или что все они были оправданны и «по делу». Советские репрессии это факт, как и то, что от них пострадало множество невиновных людей. Но мне интересен другой вопрос: насколько вообще корректно рассматривать государственное насилие как специфически большевистское изобретение.
Если посмотреть шире, картина быстро усложняется. В США Закон о переселении индейцев 1830 года привел к «Дороге слез», а в Калифорнии власти поддерживали вооруженные отряды, уничтожавшие коренное население. Французское завоевание Алжира сопровождалось выжженной землей и массовыми расправами. Во время англо-бурской войны британцы создали концентрационные лагеря для мирного населения, где погибли десятки тысяч людей. Почти одновременно американская армия на Филиппинах использовала лагеря, карательные операции и пытки.
После Первой мировой этот репертуар никуда не исчез. В 1919 году британские войска расстреляли безоружную толпу в Амритсаре. В США рейды Палмера привели к тысячам арестов и депортациям. В Ирландии действовали Black and Tans. В 1927 году решение Верховного суда США по делу «Бак против Белла» легитимировало принудительную стерилизацию, а в Швеции подобные программы просуществовали до 1970-х.
Во время Второй мировой около 120 тысяч американцев японского происхождения были интернированы, причем примерно две трети из них были гражданами США. В 1943 году Бенгалия пережила голод, унесший миллионы жизней. После войны Франция подавляла выступления в Сетифе и Гельме, затем на Мадагаскаре; Нидерланды вели колониальную войну в Индонезии. В 1950-е Британия отвечала на восстание мау-мау в Кении лагерями, пытками и принудительными переселениями, а Франция в Алжире широко применяла пытки и лагеря перегруппировки. В США в это же время действовала программа COINTELPRO против политических организаций и активистов. В 1970-е Британия вводила интернирование без суда в Северной Ирландии.
К этому можно добавить канадские школы-интернаты для детей коренных народов и австралийские «украденные поколения». Иными словами, депортации, лагеря, принудительное переселение, стерилизация и политические репрессии были частью гораздо более широкого репертуара государства эпохи модерна.
Отсюда, конечно, не следует, что советский опыт надо растворить в общем ряду или снять с него ответственность. Его специфика как раз и проявляется яснее в сравнении. Большевики соединили уже существовавшие инструменты принуждения с утопическим проектом переустройства общества, монополией партии на власть и слабостью внутренних ограничителей. Это позволило применять насилие в мирное время и против собственного населения в особенно систематической форме.
Поэтому мне кажется важным различать две вещи. Советское массовое насилие не было уникальным по происхождению своих инструментов, но оказалось очень своеобразным по их сочетанию и масштабу. Сравнение здесь нужно не для оправдания, а для того, чтобы точнее понять, что именно в советском случае было общим для эпохи модерна, а что действительно составляло его особенность.