История ГУЛАГа остается одной из самых болезненных тем советского прошлого, и здесь есть дополнительная сложность: это давно уже не только академический сюжет. ГУЛАГ постоянно присутствует в политических спорах, поэтому мне показалась особенно интересной статья Оксаны Ермолаевой Exploring the Soviet Gulag: Stages, Trajectories, and Methodologies of Research in Europe and the USA. Она посвящена тому, как менялось само изучение лагерной системы.
Во время холодной войны советские архивы были закрыты, поэтому западные исследователи опирались прежде всего на воспоминания бывших заключенных и эмигрантов. Огромное влияние имели Солженицын и Шаламов. Отсюда и язык описания: террор, репрессии, тоталитаризм. ГУЛАГ в первую очередь понимался как концентрированное выражение советского государственного насилия.
При этом единой западной школы не существовало. В Германии советские лагеря обсуждали на фоне опыта нацизма. Во Франции тема пересекалась со спорами вокруг коммунизма. В Испании большой интерес вызывали судьбы республиканцев, «детей войны» и бойцов Голубой дивизии, оказавшихся в СССР. Каждая историография входила в тему через собственную память.
После 1991 года все резко изменилось. Открылись архивы, и вместо общего вопроса о природе режима стало возможно смотреть, как именно работала система. Исследователи занялись лагерной администрацией, экономикой принудительного труда, спецпоселениями и депортациями. Тогда же начался, пожалуй, самый интересный сдвиг. ГУЛАГ перестал выглядеть одной огромной машиной, одинаково действовавшей от европейской части СССР до Колымы. Выяснилось, что разные лагерные комплексы могли жить по довольно разной логике, а локальные порядки иногда сильно расходились с инструкциями центра.
Появилась история повседневности. Стали изучать семьи заключенных, болезни, религиозные практики, отношения между разными группами и способы выживания. Чем больше становилось источников, тем сложнее становился сам объект.
Параллельно ГУЛАГ начали вписывать в более широкую историю XX века. Его стали сравнивать с другими системами принудительного труда, с колониальными практиками, с пенитенциарными системами разных стран и с китайским Laogai. В центре оказались уже вопросы модерности, империи и идеологии.
Примерно с начала 2020-х, по Ермолаевой, начинается новый этап. Меняется сам инструментарий историка: появляются большие базы данных, GIS-карты, цифровые реконструкции лагерей. Архивные документы соединяют с интервью, фотографиями местности и материальными следами лагерной инфраструктуры.
Мне тут особенно нравится одна вещь. Такой подход позволяет увидеть людей, которые никогда не написали мемуаров и почти не оставили личных документов. Их иногда можно вернуть в историю через списки заключенных, маршруты перемещений и лагерную географию.
Одновременно меняется и карта исследований. Все больше внимания получают Казахстан, Центральная Азия, Кавказ и Балтия. Отсюда приходит деколониальная оптика, хотя Ермолаева довольно справедливо предупреждает, что если все объяснять только через этничность, легко потерять другие различия внутри лагерного мира.
И еще после этой статьи особенно хорошо видно, насколько сильно изменилась сама история ГУЛАГа. Когда-то она была главным образом историей государственного насилия и репрессий. Теперь через нее исследуют историю конкретного региона, а через судьбу заключенного на гораздо более широкие процессы XX века.
Во время холодной войны советские архивы были закрыты, поэтому западные исследователи опирались прежде всего на воспоминания бывших заключенных и эмигрантов. Огромное влияние имели Солженицын и Шаламов. Отсюда и язык описания: террор, репрессии, тоталитаризм. ГУЛАГ в первую очередь понимался как концентрированное выражение советского государственного насилия.
При этом единой западной школы не существовало. В Германии советские лагеря обсуждали на фоне опыта нацизма. Во Франции тема пересекалась со спорами вокруг коммунизма. В Испании большой интерес вызывали судьбы республиканцев, «детей войны» и бойцов Голубой дивизии, оказавшихся в СССР. Каждая историография входила в тему через собственную память.
После 1991 года все резко изменилось. Открылись архивы, и вместо общего вопроса о природе режима стало возможно смотреть, как именно работала система. Исследователи занялись лагерной администрацией, экономикой принудительного труда, спецпоселениями и депортациями. Тогда же начался, пожалуй, самый интересный сдвиг. ГУЛАГ перестал выглядеть одной огромной машиной, одинаково действовавшей от европейской части СССР до Колымы. Выяснилось, что разные лагерные комплексы могли жить по довольно разной логике, а локальные порядки иногда сильно расходились с инструкциями центра.
Появилась история повседневности. Стали изучать семьи заключенных, болезни, религиозные практики, отношения между разными группами и способы выживания. Чем больше становилось источников, тем сложнее становился сам объект.
Параллельно ГУЛАГ начали вписывать в более широкую историю XX века. Его стали сравнивать с другими системами принудительного труда, с колониальными практиками, с пенитенциарными системами разных стран и с китайским Laogai. В центре оказались уже вопросы модерности, империи и идеологии.
Примерно с начала 2020-х, по Ермолаевой, начинается новый этап. Меняется сам инструментарий историка: появляются большие базы данных, GIS-карты, цифровые реконструкции лагерей. Архивные документы соединяют с интервью, фотографиями местности и материальными следами лагерной инфраструктуры.
Мне тут особенно нравится одна вещь. Такой подход позволяет увидеть людей, которые никогда не написали мемуаров и почти не оставили личных документов. Их иногда можно вернуть в историю через списки заключенных, маршруты перемещений и лагерную географию.
Одновременно меняется и карта исследований. Все больше внимания получают Казахстан, Центральная Азия, Кавказ и Балтия. Отсюда приходит деколониальная оптика, хотя Ермолаева довольно справедливо предупреждает, что если все объяснять только через этничность, легко потерять другие различия внутри лагерного мира.
И еще после этой статьи особенно хорошо видно, насколько сильно изменилась сама история ГУЛАГа. Когда-то она была главным образом историей государственного насилия и репрессий. Теперь через нее исследуют историю конкретного региона, а через судьбу заключенного на гораздо более широкие процессы XX века.