Андерс Шинкель считает такой взгляд недостаточным: в его модели значение имеют и история заботы, и нынешние отношения, и социальные обстоятельства.
Мне близка эта сложность. Фраза «дети ничего не должны» слишком легко освобождает от необходимости думать о ком-либо, кроме себя.
Однако родительские жертвы тоже требуют внимательного рассмотрения. Что именно было сделано ради ребёнка? Что пошло ему на пользу? И какие решения взрослого задним числом записали на детский счёт?
Можно годами сохранять несчастливый брак «ради детей». При этом самих детей никто не спрашивает, каково им жить внутри этого брака.
Можно выбрать работу, где платят больше, но которая вызывает отвращение, — и у этого решения будут веские семейные основания.
А могут быть ещё страх перемен, привычка, стремление к статусу.
В человеческом поступке обычно тесновато: мотивов много, каждый хочет считаться главным.
«Всё ради тебя» удивительно удобно освобождает взрослого от этой тесноты. Вся биография получает одного адресата. Собственные желания, страхи и компромиссы можно больше не разбирать.
Есть ещё вопрос: чем предлагается расплачиваться?
Помочь с лечением, приехать, взять на себя часть расходов — конкретные просьбы, о которых можно разговаривать.
Но бывает, что благодарность измеряют согласием. Ребёнок должен одобрять родителя, принимать его решения, не сердиться на него, не вспоминать болезненное.
За каждое возражение снова зачитывается список благодеяний.
Получается, право на собственное мнение нужно каждый раз выкупать заново.
Ребёнок звонит. Приезжает. Соглашается. Родителю кажется, что его наконец оценили. А ребёнок считает дни до отъезда. Внешне семейная связь сохранена, внутри встреча уже переживается как повинность.
Поэтому в исходной мысли я бы оставила оговорку. Рассказ о родительских трудностях способен вызвать уважение. Мы иногда лишь взрослыми понимаем, через что прошли наши родители. Близость может стать глубже от честного разговора, в котором есть место и их усталости, и нашей благодарности.
Уважение начинает уходить, когда от ребёнка требуют признать себя причиной испорченной жизни — и одновременно главным достижением этой жизни.
Ему предлагают гордиться собой, чувствовать вину за себя и любить человека, который регулярно напоминает, во что ему обошлась эта любовь.
А самым неудобным вопросом для родителя может оказаться такой: если дети сейчас поблагодарят — подробно, искренне, за всё, — станет ли ему достаточно?
Или после благодарности всё равно останется собственная жизнь, с которой придётся что-то делать?
Мне близка эта сложность. Фраза «дети ничего не должны» слишком легко освобождает от необходимости думать о ком-либо, кроме себя.
Однако родительские жертвы тоже требуют внимательного рассмотрения. Что именно было сделано ради ребёнка? Что пошло ему на пользу? И какие решения взрослого задним числом записали на детский счёт?
Можно годами сохранять несчастливый брак «ради детей». При этом самих детей никто не спрашивает, каково им жить внутри этого брака.
Можно выбрать работу, где платят больше, но которая вызывает отвращение, — и у этого решения будут веские семейные основания.
А могут быть ещё страх перемен, привычка, стремление к статусу.
В человеческом поступке обычно тесновато: мотивов много, каждый хочет считаться главным.
«Всё ради тебя» удивительно удобно освобождает взрослого от этой тесноты. Вся биография получает одного адресата. Собственные желания, страхи и компромиссы можно больше не разбирать.
Есть ещё вопрос: чем предлагается расплачиваться?
Помочь с лечением, приехать, взять на себя часть расходов — конкретные просьбы, о которых можно разговаривать.
Но бывает, что благодарность измеряют согласием. Ребёнок должен одобрять родителя, принимать его решения, не сердиться на него, не вспоминать болезненное.
За каждое возражение снова зачитывается список благодеяний.
Получается, право на собственное мнение нужно каждый раз выкупать заново.
Ребёнок звонит. Приезжает. Соглашается. Родителю кажется, что его наконец оценили. А ребёнок считает дни до отъезда. Внешне семейная связь сохранена, внутри встреча уже переживается как повинность.
Поэтому в исходной мысли я бы оставила оговорку. Рассказ о родительских трудностях способен вызвать уважение. Мы иногда лишь взрослыми понимаем, через что прошли наши родители. Близость может стать глубже от честного разговора, в котором есть место и их усталости, и нашей благодарности.
Уважение начинает уходить, когда от ребёнка требуют признать себя причиной испорченной жизни — и одновременно главным достижением этой жизни.
Ему предлагают гордиться собой, чувствовать вину за себя и любить человека, который регулярно напоминает, во что ему обошлась эта любовь.
А самым неудобным вопросом для родителя может оказаться такой: если дети сейчас поблагодарят — подробно, искренне, за всё, — станет ли ему достаточно?
Или после благодарности всё равно останется собственная жизнь, с которой придётся что-то делать?