critique of plastic reason

Отвратительно.
УФСБ не отвечает, но есть смысл набирать и набирать — гудки идут. И завтра набирать. В каком же интересном месте мы оказались: выиграть суд и за это пойти под пытки.

+7 (3412) 60-03-00.

UPD. Морозова нашли, к нему смог попасть адвокат.

Вынесла из документа пока "Конец постсовременности" – была такая черновая главка, написанная полтора года назад, с которой в целом – в целом – я все еще согласна. Но дропну я ее видимо отдельно куда-нибудь на сигму. Когда ж найти время отредачить/довести – черт знает. Практически все, что касается вопроса разума, или, точнее, бесчисленных разумов, – за исключением, наверное, необходимого для описания происходящего с субъектом и его бедным зрачком, – тоже: стало кристально ясно, что скоро я просто закрою этот документ и открою следующий, посвященный разуму. Поскольку игнорировать этот параллельный диссертации поиск не удается больше. Много лет назад моя научная работа с его ревизии вообще и началась. Материала уже слишком много.
Мои старые размышления о "постбазисе" и экономике – вообще третье. Их пока никуда не запихнуть по той простой причине, что у меня не было времени их додумать. Но я написала ядро – про дистилляцию утопии и дезактивацию утопического дискурса – и, к сожалению, мне придется додумывать именно его, и я по-прежнему считаю эту концепцию симпатичной и кое-что, главным образом, объясняющей.
Что касается проблем, связанных с праксисом, это тоже вопрос другой работы: опять же, про разум. Пока полагаю, что так. В общем, документ сократился до 260 тыс. знаков.

...как раз в "Мысли" Фреге обнаружила кое-что в тему своего вброса (который не относится к области логики, если понимать эту последнюю как исследование форм (верных? корректных?) умозаключений, но к позиции, из которой производится утверждение). Утверждать мало, чтобы нечто было истинным, — вроде бы это всем ясно предельно. Хотя Фреге говорит о строго очерченном понятии истины (честно говоря, не так уж строго), для отброшенных им значений его ремарки имеют смысл. В поэзии много утвердительных предложений. Можно сказать, она минимум наполовину из них и состоит. Но можно ли "поймать" стихотворение на лжи? Плохие стихи полны лжи. Но лживы могут быть и стихи интересные. (Я все еще веду заметки, если что, обо всем надо думать и думать). (Лгут ли гениальные? то, что мы называем "лучшими", "избранными" и т.д. Я думаю, нет). Вот здесь где-то мы и приходим к честности (рефлексивной позиции к облаченному нами в слова). У Фреге отлично, что истина не требует авторизации через собственное имя, она не самореферентна, чтобы парадоксальным образом добавлять что-то к высказыванию, всплывая в качестве предиката.

Когда мы образуем предложение-вопрос, мы выполняем первое из этих трех действий. Прогресс в науке обычно происходит так, что некоторая мысль постигается так, как она приблизительно может быть выражена в предложении-вопросе; затем, после надлежащих исследований, эта мысль признается, наконец, истинной. В форме утверждающего предложения мы выражаем признание истины. Для этого нам не нужны слова «истинный», «истина». Даже тогда, когда мы их используем, собственно утверждающая сила заложена не в них, а в самой форме утверждающего предложения, и где она теряет эту свою утверждающую силу, там нельзя поставить и слова «истинно», «истина». Последнее происходит тогда, когда мы говорим в шутку. Подобно тому как гром в театре есть гром только кажущийся, сражение на театральной сцене есть сражение только кажущееся, — утверждение, звучащее со сцены театра, есть только мнимое утверждение. Это только игра, только поэзия. Актер на сцене не утверждает, но он и не лжет, даже когда говорит то, в ложности чего он убежден. В сфере искусства мы сталкиваемся со случаями, когда высказываются мысли, которые, несмотря на форму утвердительно-повествовательного предложения, в которую они облечены, на самом деле не выступают как истинные, хотя слушатель и может склоняться к тому, чтобы согласиться с ними. Поэтому относительно того, что по форме представляет собой утверждающее предложение, всегда надо еще задаваться вопросом, содержит ли оно на самом деле утверждение. И на этот вопрос надо отвечать отрицательно, если в предложении отсутствует необходимая для этого серьезность и положительность. Применяются ли при этом слова «истинный», «истина», это неважно. Так объясняется то, почему, как кажется, приписываемое мысли свойство быть истиной ничего к ней не прибавляет.

...если бы я знала, что собираюсь написать и сколько у меня на это уйдет часов, суток, недель, месяцев, лет... нет, вряд ли что-нибудь изменилось бы, но я все равно в ахуе. Период, конечно, указан как 70-е гг. / настоящее время. Но по сути это история утопии и ее понятия вообще, потому что для того, чтобы понять, что такое эти 70-е и далее, нужно понять, что было вообще. Как менялись условные этапы, что выходило наружу, когда приобреталась неизбежная дистанция, и так далее... Конкретной рукописи чуть больше полутора лет. В этом году общий каркас должен быть закончен. Отдельно надо будет пробегать по неисчислимому теперь количеству журнальных спецвыпусков о будущем — правых, левых, центристских... Я помню, что в 2020 году, на самой заре этого исследования, я не могла найти ничего. Одну, две, три статьи. Мир поменялся.
Спекулятивный реализм был, по сути, неприкрытым симптомом этого наступившего изменения.

Кажется, честность в письме настолько методологически недооценена, что этому можно посвящать отдельные встречи. Наверное, любой действительно важный текст — неважно, в каком он написан модусе — соединяет в себе спонтанную честность, технику и видение исторического времени. Иногда высокотехничному тексту не хватает именно честности (этот аспект, возможно, стоит назвать убеждением (belief): убеждена ли я в том, что говорю?). Иногда честному — техники и др. За годы практики у меня, кажется, были все комбинации.
Что я хочу сказать? Хочу ли, может быть, сделать вид, что я не нахожусь в поиске и неведении, но высказываю несуществующие итоги? Как я вижу себя / хочу себя показать, произносящей эту речь (пишущей это письмо)? и кому? действительно ли я, опять-таки, верю, что так оно и (в каком бы то ни было смысле) есть? Наверное, поэтому лучшие из пишущих всю жизнь исписывают себя, чтобы в конечном итоге произвести несправедливо мало претендующих на истину фрагментов. Мы постоянно вязнем или наровим.

Пока дочитывала "Разрушение разума" (Лукач) подумала такую, вроде бы, очевидную вещь: уже в кантовской архитектуре рассудок (формальная система, и дедуцируется она в КЧР из общей логики) принципиально не способен отвечать за область этики (но при этом за политику, см.: "К вечному миру", где в целом вводится действительно простая логическая возможность, то есть не-трансцендентальная) — за нее отвечает разум. Именно в этом смысле, как забвение разума, и стоит рассматривать все последующие оммажи-критики. Кантовское открытие состоит в том, что если рассудок сталкивается с гильотиной Юма, а он несомненно сталкивается, разум, который Кант смог оградить от веры, рассматривает одну из собственных идей-регуляторов при помощи рассудка (категории причинности), но дальше дело за праксисом. Когда Хоркхаймер так долго обсуждает американский прагматизм, выводя "инструментальный разум", он показывает прагматистскую попытку вывести пространство этики из рассудка и построить ее на рассудке. Отсюда всякие дискурсы выгод и издержек как попытка сделать связку в области практики между тем, что есть, и тем, что должно (этому субъекту-солипсисту: значит, выгодно, значит, хорошо), формализуемой, записываемой, но она принципиально не формализуема, сама эта связь, поскольку рассудок претендует как раз на область идей. Таким образом мы можем увидеть, что весь так называемый здравый смысл (этот англоязычный рассудок, привет Муру) сконструирован на принципиальной инверсии кантовского открытия. Этика — это не дело рассудка, потому что между сущим и должным, согласно открытию Юма, нет каузальной связи. Рассудок — только ключ к свободе воли. Этика — это область идей, и вне этой области человеческое общение (в самом широком смысле) невозможно.

...в семинаре "Психозы" Лакан (как обычно, мимоходом) предлагает неплохую демаркацию т.н. "гуманитарных" наук и наук, пользующихся математическим аппаратом (намеренно не говорю "естественных"). Интересно подумать в этом контексте относительно дебатов о модальности в логике — как бы ни были реакционны (в широком смысле) ее оппоненты, они действительности предчувствовали, что она способна привести к метафизике — так и вышло. (Читаю сейчас одноименный "учебник" — наконец-то — и он действительно стоит на докритической философии; но если в Новое время прибегали к интеллектуальной интуиции (иные из), то здесь аргументы к интуиции дофилософской по типу "поверь мне, брат".)

Означающее, однако, в природе налицо: и не ищи мы в природе именно его, мы вообще бы ничего не смогли в ней найти. Вывести закон природы означает вывести лишенную значения формулу. Чем меньше она означает что-то, тем больше мы ей довольны. Вот почему нам так по нраву законченность эйнштейновой физики. Вы ошибаетесь, если думаете, будто эйнштейновы закорючки, связывающие инертную массу с некоторой постоянной величиной и степенными показателями несут в себе хоть какое-то значение. Ничего подобного — перед нами означающее в чистом виде. Как раз поэтому, благодаря Эйнштейну, мир лежит перед нами как на ладони.

Советую по возможности обратить внимание, особенно студентам/аспирантам-философам — у нас много хороших специалистов по Канту, но, по понятным причинам, уже не по Гегелю. А специалистов по немецкому идеализму вообще — которые при этом были бы в контексте — и вовсе почти нет. В Питере, например, легче освоить Гегеля, но с Кантом у них проблемы. В Москве — наоборот. А там мы начинаемся.
Фрагмент Блоха, надо же, пропустила. Это событие.
Болдырев — автор книжки про него.
Курс, правда, платный: 6400.

...есть все же фундаментальная подмена в мышлении денег — (само)обманчивое представление о них как о средстве, завязанное на неразличении целей и средств, т.е. мнимой слепоте к понятиям. Если деньги (утверждаются субъектом как) средство, субъект не может желать денег — он желает благ; иначе он желает их как цель. Однако мы постоянно слышим о желании самих денег — якобы из соображений (идеологического) реализма. Но это скорее прагматизм. Прикрытое иллюзией денег-как-средства, на сцене возникает либо желание денег как цели (воображаемое завязывается на них, и завязывание это иначе как патологией не назовешь – и почти никто не готов под этим подписываться), либо просвещенное ложное сознание в любых его, может быть, формах: левых ("вынужденный" прагматизм к расколу субъекту), неолиберальных (Атланты) и т.д.

Все же поздний Шеллинг способен помочь, поскольку он все-таки достаточно ясен, что касается объективности, и ясность эта подключается к чувственному парадоксальным образом: само это "понятие как образ действия", описываемое им ранним, СТИ, и паузы позднего, когда он пишет, что, грубо говоря, всякое успешное познание – это победа над объективным. Разве куда не становится более прозрачным 11 тезис Маркса о Фейербахе? Успешное – это способное (в рамках еще, ок, некритического историцизма, но с этим я как-то пока не могу сама с собой разобраться) выхватить "истину века", то есть скрыть – в случае его позднего – бессознательное истории. Что это все значит на практике, для нас? Вот, например, как вы помните, в "Словах и вещах" Фуко описывает специфические периоды, когда неведимое – прошу прощения за эту теологическую реминисценцию – становится видимым: на авансцену дискурса выходит, сильно редуцируя, дискурс, структурирующий знание. Вот здесь примерно то же, но в просвещенческом масштабе. Но нужно верно понять, что такое это успешное познание в духе шеллингианской мысли. Способность бессознательное истории не принять за вечную истину? Познание, насколько я пока понимаю, для всего Шеллинга возможно потому, что субъект (дух) и объект (природа, позже также история) представляют два полюса: субъект – сознательное, природа – бессознательное. Он не отказался в позднем периоде от философии тождества, но нашел для себя, что конфигурация противоречива, в то время как противоречие ведет к ничто, поэтому некто должен его удерживать. Сомнительная конструкция, разумеется. В то время как философия искусства завершает его раннее теоретическое здание (в школьном смысле названное объективным идеализмом), в парадоксальном жесте, положим, поэта, объединяя два полюса: сознательное и бессознательное, дух и природу (поэтому поэт способен говорить истину, но принципиально неспособен его объяснить – слово движется за словом как если бы из ниоткуда). Но речь не об этом. Речь о том, что "успешное" познание схватывает некоторую несхваченную до этого структуру, и эта структура, будучи действительно схваченной (если она действительно схвачена), меняет действительность: так схваченный капитализм больше не смог изображать из себя внеисторическую истину и скрывать истину свою. Это и есть пример успешного познания – "успешное" познание само переходит в праксис.

Жижек, "Год невозможного":

Реагируя на парижские протесты 1968 года, Лакан сказал: «То, к чему вы стремитесь как революционеры, — это новый Господин. Вы его получите». Хотя такой диагноз/прогноз как универсальное высказывание о всяком революционном подъеме должен быть отвергнут, он содержит в себе крупицу истины: кажется, что замечание Лакана нашло свою цель в indignados (и не только) (испанские авторы манифеста, призывающего ко всеобщей социальной революции в качестве ответа этическому кризису — ЛА). В той мере, в какой их протест остается на уровне истерической провокации Господина, без позитивной программы нового порядка, который должен сменить старый, он в действительности функционирует как (скрытый, конечно) призыв к Господину.

Противоречие между психоанализом и критической теорией разворачивается вовсе не на границе внешнего/внутреннего – т.е. проблема психоанализа не в непонимании принципиальной двойственности положения субъекта, находящегося одновременно в анализе и действительности. Скорее, она в позиции, согласно которой политическое требование всегда есть требование к господину, т.е. то, что поддерживает симптом в его аутентичном (т.е. невыносимом) виде. То смешное исследование, где одну группу испытуемых ввели в психотерапию, вторую – в психотерапию и дали денег, а третьей просто дали денег, и две последние группы показали одинаковые (положительные) результаты – в отличие от первой группы – указывает не собственно то, что деньги решают, а то, что субъект оказался в условиях, где действительность – этот многовековой букет овеществленных симптомов – больше не представляет собой то, что триггерит субъекта бесперебойно. И действительность симптома действительно остается на месте, готовая приступить к бою в любой момент. Т.е. структура субъекта не высвобождается – она скорее "отдыхает".
Но демарш "Капитализма и шизофрении" сильно форсировал ставки – психоанализу, я полагаю, нужен не театр жестокости Арто, но брехтовский эпический для начала: чтобы субалтерный субъект осознал внешнее (действительность) как внутреннее (ее овеществление в симптоме, который ведет свою собственную жизнь в теле субъекта), чтобы менять внешнее. И тогда отдельная работа с симптомом станет возможна.
То есть проблема вообще не размещена в области признания

Вспомнила "К вечному миру" Канта – удивительная работа, где как раз к чистой мыслимости и производится апелляция. Его вечный мир не дедуцируется, он не идеален, он просто возможен. Какое место в топологии занимает это пространство политического, абстрагированное от эмпирического модуса, и все же не чистое, и при этом ни в коем случае не трансцендентальное, надо будет подумать в рамках попытки собрать-таки универсальную топологическую модель кантовского разума вообще

Как кстати фрагмент из Жижека (прислали старый хороший перевод на всякий случай отсмотреть – речь про "Год невозможного")

Сегодня более чем когда бы то ни было необходимо помнить о том, что коммунизм начинается с «публичного использования разума», с мышления, с эгалитарной универсальности мысли. Для Канта публичное пространство «мирового-гражданского-общества» указывает на парадокс универсальной сингулярности – единичного субъекта, который, в своего рода коротком замыкании, минуя опосредование частного, непосредственно участвует во Всеобщем. Это то, что Кант в знаменитом отрывке из «Что есть Просвещение?» понимает под «публичным» как противопоставленным «частному»: «частное» есть не индивидуальное, которое противоположно связям общности, но сам общностно-институциональный порядок партикулярных идентификаций человека; в то время как «публичное» есть транснациональная всеобщность в использовании своего разума.

Между тем, не основывается ли эта пара публичного и частного использования разума на том, что мы в более современных понятиях могли бы назвать приостановкой символической эффективности (или перформативной силы) публичного использования разума? Кант не отбрасывает стандартную формулу повиновения «Не думай, а слушайся!», заменяя ее прямой «революционной» противоположностью — «Не слушайся тупо (следуй тому, что другие тебе говорят), а думай (своей собственной головой)!»; его формула — это «Думай и слушайся!», то есть думай публично (в свободном использовании разума) и слушайся частно (как часть иерархической машинерии власти).

Короче говоря, свободное мышление не наделяет меня правом делать что-либо. Ведь по большей части то, что я могу сделать, когда мое «публичное использование разума» приводит меня к распознанию слабости и несправедливости существующего порядка, — это призвать правителя к осуществлению реформ... Тут можно сделать еще шаг дальше и воскликнуть, как Честертон, что абстрактно-непоследовательная свобода мысли (и сомнения) активно препятствует действительной свободе: «Свободомыслие — лучшее средство против свободы. Освободите разум раба в самом современном стиле, и он останется рабом. Научите его сомневаться в том, хочет ли он свободы, — и он ее не захочет»V. Но является ли вычитание мышления из действия, приостановка его эффективности, действительно таким ясным и недвусмысленным, как здесь показывается? Не схожа ли тут тайная стратегия Канта (намеренная или нет) с известным трюком в судебных баталиях, когда адвокат делает заявление перед лицом присяжных, которое судья сочтет недопустимым, и укажет присяжным «игнорировать это», что будет невозможно, конечно, поскольку ущерб уже нанесен... Не является ли устранение эффективности в публичном использовании разума также тем вычитанием, которое открывает место для некоторых новых социальных практик? Слишком просто отметить очевидную разницу между кантианским публичным использованием разума и марксистским революционным классовым сознанием: первое нейтрально/отстраненно, второе — «партийно» и полностью ангажировано. Тем не менее «пролетарская позиция» может быть определена именно как точка, в которой публичное использование разума само становится практически эффективным без возврата в «приватность» его частного использования, ведь позиция, из которой оно осуществляется, есть позиция «части, не имеющей собственной части» внутри социального тела , является его избытком, который непосредственно выступает как всеобщность, — а то, чем является сталинское сведение марксистской теории к служанке партии-государства, есть именно сведение публичного к частному использованию разума.

Только такой подход, который объединяет всеобщность «публичного использования разума» с ангажированной субъективной позицией, может обеспечить «когнитивное картографирование» нашей ситуации: по выражению Ленина, «надо aussprechen was ist, "сказать что есть", признать правду, что есть тенденция» . Какая тенденция? Какие факты могут быть высказаны в отношении глобального капитализма?