Воспоминания Романа Виктюка об Ирине Метлицкой:
«А знаете, как состоялось наше знакомство? Первый раз Метлицкую я увидел в буфете театра „Современник“. Впереди меня стояли артистки, а разговаривала со мной Алла Покровская. И вдруг я обратил внимание на неё — она мне показалась такой счастливой, прозрачной. Ей что-то говорят — она хохочет. Ошеломлённый, я спрашиваю Покровскую: „Алленька, а что это за счастливое создание?“ А она мне на ухо шепчет: „Самое потрясающее, что её только что сняли с главной роли в пьесе ‚Дни Турбиных‘, признав её не талантливой“. И тогда я подошёл к ней и говорю: „Я ставлю здесь спектакль по Сологубу ‚Мелкий бес‘ и даю слово — ты в нём будешь играть“. И она, не колеблясь, согласилась.
Вот у меня дома висят её фотографии, и даже фотографический аппарат сумел уловить её невероятную нездешность. Она была отправлена из той реальности к нам, чтобы всегда напоминать — есть рай, в котором не разговаривают, а поют. Она была удивительно музыкальной и каждую минуту излучала небесный свет. Вот если бы мне на экзамене в ГИТИСе попался билет: „Как бы вы охарактеризовали Ирину Метлицкую?“, я бы, не задумываясь, ответил: „Метлицкая — это Равновесие, Эрос и Танатос“. Бог любви и бог смерти жили в Ирине воедино. Удивительное сочетание. Эрос ярко проявился в Лолите. Её набоковская героиня была как ртуть — такой же подвижной, Метлицкую нельзя было ухватить. А мадам Баттерфляй нельзя сыграть, не почувствовав смерть.
В гробу её невозможно было узнать — это лежал совершенно другой человек. Это Танатос превратил её в старушку — так её искорежила болезнь и отчаянная борьба с ней.
И если бы она была с нами, мы бы уже выпустили „Вишнёвый сад“. Из неё бы вышла идеальная Раневская — как ребёнок открытая и как ребёнок ранимая».
«А знаете, как состоялось наше знакомство? Первый раз Метлицкую я увидел в буфете театра „Современник“. Впереди меня стояли артистки, а разговаривала со мной Алла Покровская. И вдруг я обратил внимание на неё — она мне показалась такой счастливой, прозрачной. Ей что-то говорят — она хохочет. Ошеломлённый, я спрашиваю Покровскую: „Алленька, а что это за счастливое создание?“ А она мне на ухо шепчет: „Самое потрясающее, что её только что сняли с главной роли в пьесе ‚Дни Турбиных‘, признав её не талантливой“. И тогда я подошёл к ней и говорю: „Я ставлю здесь спектакль по Сологубу ‚Мелкий бес‘ и даю слово — ты в нём будешь играть“. И она, не колеблясь, согласилась.
Вот у меня дома висят её фотографии, и даже фотографический аппарат сумел уловить её невероятную нездешность. Она была отправлена из той реальности к нам, чтобы всегда напоминать — есть рай, в котором не разговаривают, а поют. Она была удивительно музыкальной и каждую минуту излучала небесный свет. Вот если бы мне на экзамене в ГИТИСе попался билет: „Как бы вы охарактеризовали Ирину Метлицкую?“, я бы, не задумываясь, ответил: „Метлицкая — это Равновесие, Эрос и Танатос“. Бог любви и бог смерти жили в Ирине воедино. Удивительное сочетание. Эрос ярко проявился в Лолите. Её набоковская героиня была как ртуть — такой же подвижной, Метлицкую нельзя было ухватить. А мадам Баттерфляй нельзя сыграть, не почувствовав смерть.
В гробу её невозможно было узнать — это лежал совершенно другой человек. Это Танатос превратил её в старушку — так её искорежила болезнь и отчаянная борьба с ней.
И если бы она была с нами, мы бы уже выпустили „Вишнёвый сад“. Из неё бы вышла идеальная Раневская — как ребёнок открытая и как ребёнок ранимая».