Прежде всего удивляет факт, что Петер Надаш — наш современник. Его изощренная проза будто покрыта благородной патиной пропавшей эпохи, когда еще удивлял и факт прибытия паровоза на станцию, и скорость, с которой это происходило. «Книга воспоминаний» — почти восемьсот страниц отборного, высокого модернизма, разговор одновременно с Прустом и Томасом Манном, но не от лица правопреемника европейской традиции, а от ее восточноевропейского пасынка-оборванца. У рассказчика нет ничего, даже имени. Ничего, кроме собственного тела и чувств, заменяющих ему весь капитал и все средства познания. Его мировосприятие физиологично, обнажено, он буквально бросается на амбразуру, разорвав рубашку, и от того собственное присутствие ощущается им как болезненно временное и неуместное. Через всю книгу проходит тоска по непоправимо утраченной цельности (ключом к этому переживанию оказывается глава «Об одной античной фреске», которую многие назвали самым объемным экфрасисом со времен описания щита Ахилла в «Илиаде»), гипотетически восполняемой лишь с помощью другого тела, но в реальности невозможной. На эту цельность намекают попытки подступиться к разгадке тайны ближнего: «тепло, запахи, таинственные излучения и вибрации, идущие от другого тела, способны сказать нам существенно больше, чем взгляд, поцелуй, объятия, — даже в любви, в которой прямой телесный контакт никогда не является целью, а служит лишь средством дойти до глубин, где как раз и скрывается цель, по мере нашего погружения спускающаяся все глубже и глубже, за все более непроницаемые завесы, позволяющая уловить и разоблачить себя — если вообще позволяет — только в переживании неутолимой радости и полной бесцельности».

Скорее стыдно говорить, что повествование свое автор «плетет как кружево», но придется: проза Надаша какая-то беспримерно узорчатая, извивающаяся, цветущая. Вступая в спор с пресловутым Гераклитом, он уверяет, что будь все вокруг так изменчиво, то каждое новое мгновение удивляло бы нас, а память как таковая бы отсутствовала, мы не знали бы ни ностальгии, ни меланхолии. Но находить и ощущать отголоски минувшего в настоящем, чтобы иметь полноценный опыт и переносить его в будущее мы тоже не способны. «И время в подобных случаях пусть не божественным образом, но все-таки останавливается, и ноги отнюдь не ступают в тот самый несущий дальше поток, а отчаянно месят на месте какую-то жуткую слякоть, увязают и месят ее, пытаясь остаться на поверхности жутко наскучивших повторений, что в конечном счете кажется нам единственным убедительным доказательством жизни, и так до тех пор, пока в этой борьбе наши ноги в буквальном смысле не втопчут нас в смерть».

Построить преграду на пути у времени, чтобы как можно дольше сдерживать его равнодушный натиск — вот что пытается сделать рассказчик в «Книге воспоминаний». Он разоблачается до предела, не ставя своей целью ни присвоить, ни понять утраченную любовь, а желая укрыться в промежутках между невозвратимым — взглядами, обменами реплик или любовными ласками. Как драматургический закон он ищет в «случайных зазорах между словами и жестами, в неправильностях и изъянах», так и, если не разгадку, то временную передышку от необходимости мучиться над ней, стремится обрести в этих почти навеки застывших и все же длящихся мгновениях перед катастрофой.