мальчик на скалах

Я зимую в хижине лесника на Севере Байкала, у меня томик Лермонтова, ящик вина, патефон и только девять пластинок.

Вечер октября — пора великолепных закатов, легкой меланхолии и хрупких грез, а также прекрасное время, чтобы заварить себе шиповнику, устроиться перед приемником и послушать непритязательный бубнеж о Марселе Прусте, новой книге Эдуарда Лимонова и свеже прошедших дебатах о русском рэпе. Эти и другие предметы обсудим на стриме, а чтобы было немного повеселее, спешите заранее задать ваши вопросы.

Сегодня, в 19-00 по Москве
и надо подписываться на канал:
https://youtube.com/live/359cxTcUQ1Q?feature=share

задать вопрос:
https://www.donationalerts.com/r/kesperanski
https://t.me/decheance/1279

Хочется поздравить земляка с эффектной победой! Кажется, впервые это сладкое слово KEMEROVO фигурирует в титрах UFC.

Прошел тест на политическую ориентацию.

Кто не так фанатеет от рэпа, а также хип-хопа, приглашаю вас завтра посетить презентацию книги Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком», о которой я тут не так давно писал. Удостоился чести вести мероприятие с давним другом писателя, его литературным секретарем, Даниилом Духовским, который снабдил книгу превосходными комментариями.

Приходите, когда еще в таком составе поговорим о нашем любимом и, благодаря сохранившемуся объемному архиву, таком близком сейчас Э.В. Обсудим, меняют ли новые тексты наше представление о писателе, какие открытия нас ждут впереди, ну и поспорим, кто такой Лимонов — неугомонный активист или выдающийся стилист.

Завтра, в четверг, 1 октября, начало в 19-00.
Москва, Ad Marginem Warehouse, Переведеновский переулок 18с3

Вход свободный, регистрация.

На наше счастье сохранились эти рукописи — и можно теперь читать дневники Эдуарда Лимонова. Я очень ждал их выхода. Казалось бы, чего может рассказать в дневнике автор, который и так все описал в текстах, да порой и не по одному разу. Но Лимонов умеет ускользать. Он не похож на себя в своих стихах, и предстает другим в воспоминаниях знавших его (моя любимая подробность, что он знал наизусть «Форель разбивает лед» Михаила Кузмина).

«Я не хочу быть простым человеком» объединяет дневниковые тексты 1971 года, того самого, когда Лимонов познакомился с Еленой Щаповой, без которой не было бы романа «Это я, Эдичка». Они полны действительно жуткого ощущения человека на грани то ли распада, то ли гибели. Так он отвоевывает себе судьбу — далеко не с холодной и неумолимой решимостью, а в судорогах и лихорадке, как герой нелюбимого им впоследствии Достоевского. Все это в давящей тесноте съемной комнаты в московской коммуналке, где, кроме рядовых соседей, один из которых на глазах автора умирает от рака, приходится соседствовать еще и с самим собой. И вот эту по-кафкиански невыносимую близость самого себя Лимонов без конца протоколирует. Он то себя торжественно надувает: «Во мне аховая русская удаль», «Я сразу предстал серьезным и солидным», «Каждый мой день — это легенда», «Я между ними гость из небесной державы», «Я светл, размашист, темен, агрессивен, красив, и у меня прекрасный слог», то низвергает с какой-то брезгливостью: «И моя сальная гадкая рожа», «У меня лицо идиота», «Что же — я презренный импотент!» и тому подобное.

Помимо этой эго-эквилибристики тут еще и встречи с многочисленными фигурами московского литературного андеграунда — не только с Генрихом Сапгиром, Игорем Холиным и Славой Леном, а и мэтрами вроде Бориса Слуцкого. Но все это, часто описываемое даже с подробностями, похоже на хоровод теней. Обесцвеченные, упаднические пейзажи, схваченные глазами одинокого человека. Москва 70-х почти неузнаваема для современного читателя — забегаловки, где едят стоя, автоматы, выдающие вино на розлив, бесконечный портвейн на квартирах.

«Счастье в том, чтобы жить в своем веке, увидеть в нем всегдашнюю жизнь в ее прекрасных все-таки формах. Да, нужно уметь жить в своем веке», — рассуждает Лимонов и это удивительное, учитывая его молодость, принятие времени, стремление понять и объять его, по-своему мифологизировать, проходит еще одним мотивом этих записей. Из них следует, что Лимонов никогда не стремился к эмиграции. Живя в 70-х, от которых многим интеллигентам было «душно», он искал свое место. Отдельно стоит отметить комментарии, некоторые из которых снабжены их составителем Даниилом Духовским ярчайшими подробностями. Так, к записи, где Лимонов рассказывает, как едет на поезде и любуется «нашими огродами»: «И наши деревья, наши небеса, наша история», Духовской вспоминает, что тот же Лимонов, уже во главе первомайской демонстрации в 1994 году «упоенно скандировал в мегафон»: «Это все наше! Наши вороны! Наше небо! Наши, черт возьми, деревья!».

По большому счету, «Дневник неудачника», который многие считают лучшей из его книг, Лимонов мог писать целыми сериями. Тут полно созвучных пассажей с тем блестящим поэтическим текстом, который будет написан в Нью-Йорке спустя шесть лет. В них и блеск, и отчаяние, и какая-то исключительно лимоновская прекрасная кривизна:

«От меня пахнет молоком. Мне кажется я из музея восковых фигур. Гладить это тело — одно удовольствие. Остановившееся на ней внимание. У нее очень мягкая грудь, почему? Для такой молодой — странно. Чем объяснить. Я пьяный слегка. Выглушил половину бутылки. Сейчас надену иную рубашку. Шелест вечера. Чем порадоваться? Вечер уже над ухом. А еще ничего не начиналось. У меня не начиналось».

Для меня ценность живых выступлений не в том, чтобы некий артист безукоризненно воспроизводил студийный вариант треков, а во впечатлении каждый раз заново рождающегося детища. Это способны делать только те, кто не исчерпывается сценическим образом, и к кому приходишь не для того, чтобы поиграть в угадайку или поорать мемные строчки, а чтобы подключиться к запредельному. Понятно, что группа ночные грузчики как раз из таких. Последний большой тур их был 10 лет назад, и с ними никогда не знаешь наверняка, стоит ли ждать следующего. Поэтому рекомендую вам дико искать свой город в списке тура «просонье» и приобретать билеты. А в Москве выйти с ними на сцену посчастливится и мне, вашему смиренному рабу, чтобы исполнить одну совместную песню.

В следующую субботу поспекулируем на тему судеб русского рэпа. Каргокульт это или «национальная гордость»? Практически столь же каверзный вопрос, как и возможна ли поэзия после Освенцима. Я сам полез в это жерло, когда отправлял тут шпильки в адрес Дани Порнорэпа, и вот он принял вызов. Моя позиция заведомо проигрышная, приз зрительских симпатий мне, мягко говоря, не светит. Но, как говорил Нэйт Диаз, я всегда был андердогом. И еще мне всегда нравился формат споров на какую-нибудь такую громоздкую тему, вскрывающую сразу несколько гуманитарных пластов. Кажется, русский рэп, хоть я в нем ни черта не смыслю, почти никого не слушал и начисто лишен органа, отвечающего за его восприятие, как раз из таких.

Дискуссия, или, как принято выражаться у гангста-реперов, «биф», пройдет в Клубе Клуб «Книжном в Книжном» в рамках целого фестиваля о субкультурах «СТОПКА», который делает издательство «Фронда» и растянется он на четыре дня.

Наша часть будет в субботу, 3 октября, в 20-00.

Вход по регистрации.

Отшумел недавно прекрасный фильм «Тони», непритязательная веселая история о восхождении безнадежного неудачника, попробовавшего быть писателем, но ставшего посудомоем и еще не знающего, что судьбой ему уготовано сделаться шеф-поваром и влиятельным кулинарным гуру, создателем своей особой эпикурейской философии, где сочетаются любопытство и бесконечный кураж. Героя зовут Энтони Бурден, и, кроме прочего, он был большим энтузиастом бразильского джиу-джитсу. Благодаря этому я о нем впервые и узнал, когда прослушивал очередной эпизод подкаста Джо Рогана.

Бурден начал заниматься джи-джитсу в 58 лет, и дошел до синего пояса и золотой медали на городских соревнованиях в Нью-Йорке в своем дивизионе (среди старикашек), а до этого курил по две пачки в день, регулярно выпивал и прибегал к разным запрещенным препаратам. Для занятий он выбрал одну из самых уважаемых академий, Рензо Грейси, где преподает великий и ужасный Джон Данахер. Но пишу я это не чтобы показать, как состоявшийся селебрити нашел экстравагантное хобби, а ради вдохновляющей истории, как старик, давно и исправно скользивший по рельсам саморазрушения (ему принадлежит цитата «Ваше тело — не храм, а парк развлечений»), вдруг развернул курс в сторону довольно-таки самурайской дисциплины. И чтобы поделиться дневником Бурдена, который он инкогнито вел на Реддите. Это мой любимый жанр — художественные впечатления от тренировок. Не технические подробности, а описание состояний тела и сознания, в которые приводит физическое превозмогание. Хороших таких текстов мало, я знаю только «О беге» Мураками, «Солнце и сталь» Мисимы и «Железо» Генри Роллинза. Но всегда жду новых, поэтому я большой фанат рубрики в канале Максима Тесли, где он делится, как у него болят мышцы после гантелей. Я и сам люблю такое писать, но стыжусь публиковать.

А теперь небольшой фрагмент из Бурдена, который переводя, я вдохновился на тренировку, а мне все еще нужно каждый раз пинками загонять себя в зал, тут все без изменений:

Мне 58 лет, и на разминке я так выдыхаюсь, что когда дело доходит до борьбы, сам лезу в очевидную гильотину — просто чтобы передохнуть. После вчерашней унизительной тренировки я все равно принес все свои 113 килограммов мышц и костей на индивидуальное занятие, чтобы меня отбили, как кусок куриного стейка. Зачем я это делаю? Я не знаю. Я чувствую себя как зависимый. Если не тренируюсь, у меня ломка, я хожу кругами, издерганный, нервный и раздраженный. Но хотя бы после ******* тебе ХОРОШО. А вот после борьбы я как потасканный нелюбимый мул. Все остальные (намного, намного более молодые) белые пояса возвращаются к тренировкам после тяжелых травм. Как ни странно, у меня все в порядке. Хотя я и чувствую себя хрупкой конструкцией из черствых хлебных палочек, травм (но не дискомфорта) избегаю. Я никогда не любил боль. Даже если Жизель Бюндхен приблизится ко мне в ботфортах и размахивая хлыстом, мне не будет интересно. И все же я упорно лезу, чтобы меня впечатали в татами, и чувствую себя без этого опустошенным. Это ненормально. Когда я завожу речь о джиу-джитсу, мои друзья смотрят на меня так, как будто у меня рука растет изо лба. Но я не остановлюсь. Не могу остановиться.

«Я с удовольствием живу пешеходом. Меня не купишь. Я демократичен, и очень люблю скромные забегаловки, где стоят едят, там мне приятно. Я голые комнаты люблю».

«Надо жить свои минуты одному, сидеть за столом, пить чай — писать глупые свои мысли, и это есть жизнь, а не есть она в столкновении с другими людьми, когда нечего делать. Не уноси себя — Лимонов — держи себя дома».

Эдуард Лимонов, 28 лет, из книги дневников 1971 года «Я не хочу быть простым человеком»

Наконец можно перестать делать вид, что нравятся фильмы какого-нибудь Чарли Кауфмана и прочая потливая нервозность, и дать волю чувствам. Второй сезон «Джентльменов» Гая Ричи просто как елей, не хочется, чтобы это вообще заканчивалось. Утиная охота, стеганные куртки, учтивые манеры, боксеры, аристократы, которым надоело каяться, Кая Скоделарио. Есть и безупречно разыгранный острый сюжет, куда без него, но так роскошен каждый кадр и так хороши отдельные реплики в жанре искусства жизни — о гравировке старинных ружей и превосходстве французского вина — что можно просто листать его как великолепный альманах.

В ближайшую субботу ожидается моднейшее мероприятие в новоиспеченном книжном магазине «Озеро». Поговорим с великим и уважаемым Леонидом Юзефовичем про тексты о путешествиях, какие они бывают, как пишутся и зачем читаются. Я, как обычно, затяну волынку, что не люблю никуда ездить и вообще выходить из дома. Все будет в рамках презентации журнала «Номер», собравшего под одной обложкой некоторое количество маститых авторов, от одного перечня имен которых глаза можно начать таращить, как Шварцнеггер в финале фильма «Вспомнить все». Есть там и вашего смиренного раба текст.

Вход бесплатный, по регистрации, постарайтесь не промахнуться, нажимая на соответствующие кнопки.

Закончил «Германтов», и закономерно вспомнился посвященный Прусту рассказ Варлама Шаламова, герой которого читает на Колыме как раз этот том эпопеи, в которой яблоку упасть негде от обилия герцогинь. Представляю, какими глазами смотрел он, уже переживший самые невероятные лагерные ужасы, на многостраничные описания светских бесед, во время которых герой романа выслушивает зубодробительные пассажи о генеалогии европейской аристократии, «попивая шато д’икем и смакуя ортоланов». Однако, как пишет Шаламов, он был счастлив читать Пруста, он ему был «дороже сна» — нужно было успеть вернуть хозяину, которому книга пришла в посылке с «брюками гольф» и другими несообразными тому миру вещами. Но Пруст исчез, украла близкая подруга героя для оборотистого фельдшера, заразившего ее, как выяснится позднее, сифилисом — на Колыме своя светская жизнь и своя аристократия. Может показаться, что Пруст с его бесплотной прозой, раскинувшейся во все стороны, как уютная перина, в которой прозрачными, чистыми вечерами, вот такими, как сейчас, в начале осени, хочется, пошире растворив окно, утопать и нежиться, совсем не к месту на Колыме с ее колючей жутью. Но вся эта описываемая Прустом «роскошь чарующих разговоров, любезных жестов, несравненная словесная элегантность», не находящая себе достойного применения в праздной светской жизни, и потому рождающая у ее носителей, все еще благородных, но до нелепости ненужных в наступающее время, ужасную тоску и ничего больше, ретроспективно видится нам галантной суетой фигурок на черном фоне надвигающегося XX века, такой жалкой и трогательной, потому что от нее не осталось ни пушинки, все унеслось за границы досягаемого, куда-то, где обитают духи «Сказок Шахерезады», хотя у героев были прототипы, жившие на улицах и в домах, что стоят до сих пор, но почему-то кажется, что это истории о призраках, а значит и все реликвии, хранящие память, которой мы себя утешаем, тоже не незыблемы, и все в конечном итоге растает, кроме этого удивительного свечения из тысячу и один раз пропавшего измерения, но чтобы его увидеть и поймать, надо раскрыть книгу.

Перечитал спустя семь лет «Серотонин», и если тогда он мне показался бестолковой чередой унылых столкновений, да еще и с публицистической подоплекой, и я бездумно назвал его самым неудачным романом Уэльбека, то сейчас убедился, что он запросто может занять призовое место после «Возможности острова», а по глубоко трагическому гуманистическому пафосу вообще сойти за непревзойденный. Поначалу кажется, что мы оставлены на произвол какого-то отвратительного дегенерата, мало того, что он буржуа из верхней прослойки среднего класса, который ни в чем не нуждается, а зовут его Флоран-Клод Лабруст (впрочем, по поводу своего имени герой и сам охотно иронизирует), так он еще и стрижен бобриком. Но, двигаясь в этой малоприятной компании по пребывающим в упадке городам и весям Франции, мы наполняемся к рассказчику странным сочувствием: его депрессивный бубнеж льется так утешительно, что хочется, чтобы он еще и какой-нибудь футбольный матч в качестве отступления прокомментировал, только бы не останавливался. Современным модным веяниям, экоосознанности, зож-экзальтации и соцдем-кретинизму Флоран-Клод сопротивляется как может. В каждом отеле он выводит из строя датчики дыма, чтобы курить в номере, и саботирует раздельный сбор мусора. Может быть, локомотив прогресса неостановим, но наш герой хотя бы побьет пару окон. Прощаясь с упованиями молодости, он посещает немногочисленный круг знакомых, которых застает в разной степени отчаяния. Не решается он приблизиться только к той, чью любовь по собственной вине потерял, и наблюдает за ее жизнью издалека, взвешивая возможность ворваться с помощью снайперской винтовки. Впрочем, герой не был бы уэльбековским, если бы каждый свой акт не скреплял флегматичным пожатием плеч и не сопровождал бы саркастическими умозаключениями, ради которых во многом мы и собрались: «цивилизация умирает просто от усталости и отвращения к самой себе», «все сами запускают механизм своего несчастья, повернув ключ до отказа», «с возрастом стремление к общественной жизни снижается, рано или поздно признаешься себе, что закрыл тему», «будь у Паскаля декодер SFR, он бы запел по-другому». Серотонин — камень преткновения, точка, где жизнь отступает перед судьбой. Через многие тексты Уэльбека проходит мысль, что человек не властен перед отмеряющими ему срок биохимическими процессами. Но есть что-то пострашнее — роковой изъян в сердцевине природы, вызванный божественным проклятием, изгнанием из Рая. Люди все дальше от самой памяти об этом, так сказать, событии, но какие-то болезненные всполохи в кромешной ночи их существования не дают им покоя. И если человек былых времен, какой-нибудь Руссо или Паскаль, как бы глубоко ни переживал он свое одиночество перед бесконечностью, все же был ограничен строгими рамками века, то нынешний, беспутный и уязвимый индивид поставлен лицом к абсолютному безвременью, где чем обреченность попыток погони за счастьем явственнее, тем призывнее подмигивают неоном источники ложной надежды. «Сегодня я понимаю точку зрения Христа, его постоянное возмущение ожесточением сердец: людям даны все знаки, но они не принимают их в расчет. Неужели правда я еще и жизнь должен отдать за этих несчастных? Неужели правда нельзя без таких наглядных аргументов? Похоже на то», — этой невиданно чистой мольбой о милосердии Уэльбек заканчивает книгу, создававшую впечатление одной из своих самых нигилистических и циничных.