Перечитал спустя семь лет «Серотонин», и если тогда он мне показался бестолковой чередой унылых столкновений, да еще и с публицистической подоплекой, и я бездумно назвал его самым неудачным романом Уэльбека, то сейчас убедился, что он запросто может занять призовое место после «Возможности острова», а по глубоко трагическому гуманистическому пафосу вообще сойти за непревзойденный. Поначалу кажется, что мы оставлены на произвол какого-то отвратительного дегенерата, мало того, что он буржуа из верхней прослойки среднего класса, который ни в чем не нуждается, а зовут его Флоран-Клод Лабруст (впрочем, по поводу своего имени герой и сам охотно иронизирует), так он еще и стрижен бобриком. Но, двигаясь в этой малоприятной компании по пребывающим в упадке городам и весям Франции, мы наполняемся к рассказчику странным сочувствием: его депрессивный бубнеж льется так утешительно, что хочется, чтобы он еще и какой-нибудь футбольный матч в качестве отступления прокомментировал, только бы не останавливался. Современным модным веяниям, экоосознанности, зож-экзальтации и соцдем-кретинизму Флоран-Клод сопротивляется как может. В каждом отеле он выводит из строя датчики дыма, чтобы курить в номере, и саботирует раздельный сбор мусора. Может быть, локомотив прогресса неостановим, но наш герой хотя бы побьет пару окон. Прощаясь с упованиями молодости, он посещает немногочисленный круг знакомых, которых застает в разной степени отчаяния. Не решается он приблизиться только к той, чью любовь по собственной вине потерял, и наблюдает за ее жизнью издалека, взвешивая возможность ворваться с помощью снайперской винтовки. Впрочем, герой не был бы уэльбековским, если бы каждый свой акт не скреплял флегматичным пожатием плеч и не сопровождал бы саркастическими умозаключениями, ради которых во многом мы и собрались: «цивилизация умирает просто от усталости и отвращения к самой себе», «все сами запускают механизм своего несчастья, повернув ключ до отказа», «с возрастом стремление к общественной жизни снижается, рано или поздно признаешься себе, что закрыл тему», «будь у Паскаля декодер SFR, он бы запел по-другому». Серотонин — камень преткновения, точка, где жизнь отступает перед судьбой. Через многие тексты Уэльбека проходит мысль, что человек не властен перед отмеряющими ему срок биохимическими процессами. Но есть что-то пострашнее — роковой изъян в сердцевине природы, вызванный божественным проклятием, изгнанием из Рая. Люди все дальше от самой памяти об этом, так сказать, событии, но какие-то болезненные всполохи в кромешной ночи их существования не дают им покоя. И если человек былых времен, какой-нибудь Руссо или Паскаль, как бы глубоко ни переживал он свое одиночество перед бесконечностью, все же был ограничен строгими рамками века, то нынешний, беспутный и уязвимый индивид поставлен лицом к абсолютному безвременью, где чем обреченность попыток погони за счастьем явственнее, тем призывнее подмигивают неоном источники ложной надежды. «Сегодня я понимаю точку зрения Христа, его постоянное возмущение ожесточением сердец: людям даны все знаки, но они не принимают их в расчет. Неужели правда я еще и жизнь должен отдать за этих несчастных? Неужели правда нельзя без таких наглядных аргументов? Похоже на то», — этой невиданно чистой мольбой о милосердии Уэльбек заканчивает книгу, создававшую впечатление одной из своих самых нигилистических и циничных.