Цензоры всех времён рискуют вызвать своим вмешательством обратный эффект, и в этом состоит занимательный парадокс: они привлекают внимание как раз к тому, что пытаются замалчивать. Тацит писал: «Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, которые, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений. Напротив, обаяние подвергшихся гонениям дарований лишь возрастает, и применявшие столь же свирепые меры не добились, идя этим путём, ничего иного, как бесчестия для себя и славы для них». В наши дни интернет и социальные сети мгновенно приковывают внимание к любому сообщению, запрещённому властями. Если постановляют изъять из общего доступа произведение искусства, о нём сразу же заговаривают все. Если рэпера приструнивают за нецензурную брань, его треки начинают скачивать гораздо чаще. Если на книгу подают в суд, её стремительно раскупают.
Хотя цензуре редко удаётся истребить те или иные идеи — чаще удаётся их растиражировать, — власти, кажется, ничему не учатся.

Тацит понял, что основная задача преследователей — запугать остальных, не самых отважных, запугать само творческое начало. Самоцензура всегда сильнее цензуры. Тацит называет это inertiae dulcedo («сладостью инерции»). Он имеет в виду удобный отказ от риска, искушение не идти наперекор действующим ценностям, чтобы избежать конфликтов и тревог. Тациту выпала эпоха покорности, когда даже бунтари молчали и подчинялись. Он написал: «Мы явили поистине великий пример терпения. И вместе с голосом мы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать». Его тексты задевают нас за живое, открывают глаза: во все времена нам приходится бороться не только с цензурой со стороны власти, но и с внутренними страхами.