Издательство Ивана Лимбаха

Поэзия имеет последствия — или, по крайней мере, поэтам необходимо так считать, чтобы оставаться собой. В начале тридцатых годов, на фоне усиливающегося государственного террора, Мандельштам перечитывает Данте, видевшего свою поэтическую задачу в том, чтобы «вывести человечество из его настоящего состояния несчастья и привести его к состоянию счастья». В полном соответствии с этой установкой Мандельштам рассматривает Данте, его поэтику и практику, как событие, разворачивающееся в поле политического. Его книга о «Божественной комедии» — опыт чтения, где «живой скрипкой» оказывается сам Мандельштам, исполняющий и интерпретирующий текст, исходя из собственной акустической структуры и чувства правоты, которое ее наполняет.

Необходимой пищей человеческой души является свобода. Свобода в конкретном смысле слова состоит в возможности выбора. Речь идет, естественно, о реальной возможности выбора. Везде, где есть общественная жизнь, выбор неизбеж­но ограничивается правилами, которые диктует общественная польза. Но свобода не становится большей или меньшей оттого, что границы ее стали уже или шире. Она обретает свою полноту в условиях, которые труднее измерить.

«Укоренение», Симона Вейль

Любовь к красоте мира, объемлющая все мироздание, влечет за собой подчиненную ей любовь второго порядка — любовь ко всем поистине драгоценным вещам, которые могут быть разрушены несчастьем. Поистине драгоценные вещи — это вещи, являющиеся ступенями к красоте всего мироздания, это ее преддверия. Тот, кто продвинулся дальше, вплоть до красоты мира как таковой, любит эти вещи не меньшей, но гораздо более сильной любовью, чем мог любить прежде.

«Любовь к красоте мира», из сборника «Статьи и письма», Симона Вейль

Поэзия, голос человека, голос времени. Город наполнен стихами, мы все время их слышим и видим, даже если не отдаем себе в этом отчета. Обрывок поэтической строки в уличном потоке, фраза на стене дома, речитатив в походке, слова, внезапно вспыхивающие в памяти. Стихи важно слышать, поэтов важно слушать. Ничто не заменит интонацию автора, его голос, то, как он расставляет смысловые акценты, делает паузы, меняет ритм. Слушая поэта, мы слышим, как стихи обретают дыхание.

Эпоха 50-70-х годов полнилась чтением стихов вслух – с эстрады и на квартирнике, у памятников и на свиданиях. Мы все слышали про поэзию, собирающую стадионы, и привыкли сетовать об утрате ее власти.

Но современная русская поэзия не нуждается в сетованиях. Современная русская поэзия – потрясающая. В стихах, которые пишутся прямо сейчас, русский язык становится сильным, нежным, честным, безжалостным, отчаянным, бережным. А значит, мы можем понять, что происходит.

Седмолист — это сныть. Сныть — простая трава и гроза огородников. Из неё можно делать салат. Но что-нибудь ещё выращивать рядом с ней трудно. Сныть доминирует. Растет она быстро, а выводить её нужно картошкой. То есть сажать картошку. Слово сныть необычно звучит — то ли как птица (выпь), то ли волчья сыть, то ли плаванье по снам. Если бы сборник Марии Беркович назывался «Сныть», можно было бы подумать, что это сказка или, по крайней мере, что-то сказочное. Впрочем, и в седмолисте этот сказочный оттенок тоже как
будто слышится. Слово ведь почти волшебно, магически соответствует предмету, содержит его в себе. А если проникнуть, войти в звучащую словесную плоть, то можно увидеть параллельный неожиданный мир: с цветами, камушками, горами, солнцем, лесом, совой, картинками из детства, ступенькой из тени в свет. И из этого выстраивается мозаичная картина нашего зыбкого настоящего с его дорожной усталостью, ночной бессонницей, эмигрантской бездомностью, пейзажами иных мест, впечатлениями от других стран, отголосками чужих речений. Картина инаковости, иноязычия, в которой, тем не менее, явственно проступает безусловно личное, свое.
Предисловие Николая Александрова

Мы учили с тобой языки
в старой крепости австро-венгерской
и в стенах гудела жара.

Запивая водой из бутылки сухую грамматику
мы учили немецкий и сербский под скрипку
из школы искусств.

Мы учили с тобой языки
под ореховым деревом
посреди муравьиного города.

В двухсотлетней коробке
с горячими желтыми травами
мы учили с тобой языки.

В почерневшей скорлупке ореховой
на задворках бескрайней печали
мы учили с тобой
языки человеческие

– Кто убил Пушкина?
Никто.
Нам сказали, что Пушкин погиб на дуэли,
но это неправда.
Цветаева не повесилась,
Хармс не умер от голода,
а Блок – от отсутствия воздуха.
Все они были проглочены
гигантской совой.
Такова судьба всех поэтов,
и если поглубже вчитаемся,
мы увидим следы крючковатые в каждой строке.
Это значит, что к ним приходила большая сова,
а потом убрала от греха
в безопасное место,
и теперь они все среди мха,
там, где ветер высокие сосны качает
на почве болотной и дикой,
обитают,
и каждый встречает
другого улыбкой и спелой черникой.

Здесь всё растёт что я люблю
полынь тысячелистник мята
здесь на краю пустой дороги
давай играть я буду мхом
на старом дереве сухом
а завтра буду птичка ю.

А послезавтра буду сныть
а послепослезавтра палочкой сухой
по горной речке буду плыть
а послепослепослезавтра
попробую одновременно всеми быть.

Я тут учусь на курсах всемибытья
но если не удастся мне
одновременно всеми стать
тогда я снова буду снытью.

Если о Борисе Дубине мыслить только как о переводчике (что невозможно, настолько разносторонней личностью он был), то неправильно было бы говорить, что его переводы войдут в состав русской культуры, они и есть русская культура (им никуда входить не надо), причём в самом фундаментальном, основополагающем смысле.

Алеша Прокопьев, Культурная Инициатива

...главная тема Бориса Владимировича, на мой взгляд, — это такой переходный, читай травматический, опыт, куда вовлечена ни больше ни меньше, как вся культурная среда с ее разнообразными агентами и сложной системой внутренних связей. Борис Владимирович, оказавшийся участником этих процессов, как и другие представители его поколения, а также поколений старших и младших, в отличие от большинства сограждан пытался делать почти невозможное — размышлять о происходящих переменах, не имея возможности положиться на готовые разборы и исследования.

Елена Петровская, «О "связности высказывания"
как заявлении этической позиции», из книги интервью Бориса Дубина «Смысловая вертикаль жизни: книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х»

Меня никогда не пугали и сейчас не пугают два вопроса, которые очень пугали и пугают многих людей, связанных со словесностью, будь то ее читатели, будь то ее преподаватели, будь то сами писатели или их критики. Я никогда не задавался страшным вопросом: «Что станет с литературой?». Если уж она в XX веке творилась в таких местах, как Освенцим и ГУЛАГ, то ничего с ней не произойдет. Она будет всегда.
Точно так же меня не пугает, что будет с классикой. «Что сделали с Пушкиным? Что будет теперь с нашим Пушкиным?» Ничего страшного не будет. За Пушкина я абсолютно спокоен. Всегда был и сейчас остаюсь.

Борис Дубин, «О людях и книгах»

Долго ещё бесприютные слова блуждали по лесу: расставаться нелегко, но впереди долгожданная встреча с покинутым домом, с друзьями. Сколько же можно скитаться по чужим пространствам голодному и слепому. Там, на родине, давно горит свет и огонёк манит, зовёт покинутых и обречённых.

Не осенью, а весной подводят итоги перед кольцевой дорогой неизбывности. Пересчитывают оставшихся близких, вспоминают дни смакования недугов. Бродячими псами с глазами дряхлого осьминога скитаются тени по непросохшим паркам, щёлкая прутиком, щурясь, останавливаясь взглядом на пауке или гвозде в берёзе.