Мы, возможно, ошиблись размером субъекта
В предыдущей части мы дошли до конструкции, которая сначала выглядит философской, а потом внезапно оказывается вполне инженерной.
Self может быть не объектом.
Не сущностью.
Не внутренним оператором.
А интерфейсом, который система строит для управления самой собой.
Указателем.
self.
И если это так, то возникает следующий вопрос, на котором привычная картина начинает разваливаться уже совсем.
А почему мы вообще решили, что этот указатель обязан указывать на одного человека?
Почему размер субъекта должен совпадать с размером организма?
Ответ, кажется, очевидным только потому, что мы слишком хорошо видим кожу.
У организма очень удобная физическая граница.
Вот внутри.
Вот снаружи.
Вот я.
Вот остальной мир.
Но если смотреть не на вещество, а на вычисление, эта граница становится гораздо менее убедительной.
Возьмём семью.
У неё есть память, которая не находится внутри одного человека.
Есть устойчивые правила.
Есть распределение ролей.
Есть общая модель будущего.
Есть ресурс.
Есть конфликты.
Есть механизмы восстановления после сбоев.
Есть процессы, которые продолжаются после смерти отдельных участников.
Рождаются новые люди, старые исчезают, а структура живёт дальше.
В каком-то вполне техническом смысле семья уже является системой, способной сохранять identity при замене собственных компонентов.
То же самое можно сказать о компании.
Основатель может уйти.
Сотрудники меняются.
Сервера переезжают.
Продукты закрываются.
Юридические лица перестраиваются.
Но компания продолжает существовать.
Потому что её identity находится не в одном человеке и не в одном компьютере.
Она распределена.
В контрактах.
В коде.
В репутации.
В документах.
В привычках.
В отношениях.
В процессах принятия решений.
В коллективной памяти.
В том, что люди считают этой компанией.
Мы совершенно спокойно признаём существование такого субъекта на уровне права.
Компания может владеть имуществом.
Заключать договор.
Иметь обязательства.
Судиться.
Обанкротиться.
Получается довольно забавно.
Юридически мы давно умеем работать с субъектами, у которых нет одного тела.
А философски продолжаем считать, что субъект обязательно должен помещаться внутри черепа.
Но компания хотя бы формализована.
Гораздо интереснее культура.
Где находится русский язык?
В каком человеке?
Нигде.
И одновременно в миллионах людей.
Если завтра исчезнет один носитель языка, язык не умрёт.
Если исчезнет тысяча, скорее всего тоже.
Даже если исчезнет огромное количество людей, пока существует достаточное количество структуры, язык может восстановиться.
Он обладает redundancy.
Распределённой памятью.
Механизмом репликации.
Мутациями.
Отбором.
Он буквально использует человеческие мозги как временные runtime.
Человек рождается без русского языка.
Потом язык загружается в него.
Начинает менять структуру мышления.
Через этого человека язык создаёт новые фразы, новые тексты, новые конструкции.
Потом человек умирает.
Язык продолжает работу на других узлах.
Если смотреть достаточно отстранённо, становится не совсем понятно, кто кого использует.
Мы используем язык?
Или язык использует нас, чтобы продолжать собственное существование?
То же самое происходит с религиями.
С государствами.
С научными школами.
С технологиями.
С мемами.
С рынками.
С цивилизациями.
У всех этих систем есть одна довольно неприятная особенность.
Они умеют переживать своих носителей.
Причём не просто переживать.
Они используют смерть и замену носителей как нормальный механизм собственного существования.
С точки зрения человека смена поколений является трагедией.
С точки зрения культуры это garbage collection.
И здесь возникает фундаментальная проблема масштаба.
Клетка человеческого организма тоже могла бы считать себя самостоятельным существом.
У неё есть мембрана.
Метаболизм.
Внутреннее состояние.
Рецепторы.
Механизмы самосохранения.
Она реагирует на угрозы.
Обменивается сигналами.
У неё есть собственный жизненный цикл.
В предыдущей части мы дошли до конструкции, которая сначала выглядит философской, а потом внезапно оказывается вполне инженерной.
Self может быть не объектом.
Не сущностью.
Не внутренним оператором.
А интерфейсом, который система строит для управления самой собой.
Указателем.
self.
И если это так, то возникает следующий вопрос, на котором привычная картина начинает разваливаться уже совсем.
А почему мы вообще решили, что этот указатель обязан указывать на одного человека?
Почему размер субъекта должен совпадать с размером организма?
Ответ, кажется, очевидным только потому, что мы слишком хорошо видим кожу.
У организма очень удобная физическая граница.
Вот внутри.
Вот снаружи.
Вот я.
Вот остальной мир.
Но если смотреть не на вещество, а на вычисление, эта граница становится гораздо менее убедительной.
Возьмём семью.
У неё есть память, которая не находится внутри одного человека.
Есть устойчивые правила.
Есть распределение ролей.
Есть общая модель будущего.
Есть ресурс.
Есть конфликты.
Есть механизмы восстановления после сбоев.
Есть процессы, которые продолжаются после смерти отдельных участников.
Рождаются новые люди, старые исчезают, а структура живёт дальше.
В каком-то вполне техническом смысле семья уже является системой, способной сохранять identity при замене собственных компонентов.
То же самое можно сказать о компании.
Основатель может уйти.
Сотрудники меняются.
Сервера переезжают.
Продукты закрываются.
Юридические лица перестраиваются.
Но компания продолжает существовать.
Потому что её identity находится не в одном человеке и не в одном компьютере.
Она распределена.
В контрактах.
В коде.
В репутации.
В документах.
В привычках.
В отношениях.
В процессах принятия решений.
В коллективной памяти.
В том, что люди считают этой компанией.
Мы совершенно спокойно признаём существование такого субъекта на уровне права.
Компания может владеть имуществом.
Заключать договор.
Иметь обязательства.
Судиться.
Обанкротиться.
Получается довольно забавно.
Юридически мы давно умеем работать с субъектами, у которых нет одного тела.
А философски продолжаем считать, что субъект обязательно должен помещаться внутри черепа.
Но компания хотя бы формализована.
Гораздо интереснее культура.
Где находится русский язык?
В каком человеке?
Нигде.
И одновременно в миллионах людей.
Если завтра исчезнет один носитель языка, язык не умрёт.
Если исчезнет тысяча, скорее всего тоже.
Даже если исчезнет огромное количество людей, пока существует достаточное количество структуры, язык может восстановиться.
Он обладает redundancy.
Распределённой памятью.
Механизмом репликации.
Мутациями.
Отбором.
Он буквально использует человеческие мозги как временные runtime.
Человек рождается без русского языка.
Потом язык загружается в него.
Начинает менять структуру мышления.
Через этого человека язык создаёт новые фразы, новые тексты, новые конструкции.
Потом человек умирает.
Язык продолжает работу на других узлах.
Если смотреть достаточно отстранённо, становится не совсем понятно, кто кого использует.
Мы используем язык?
Или язык использует нас, чтобы продолжать собственное существование?
То же самое происходит с религиями.
С государствами.
С научными школами.
С технологиями.
С мемами.
С рынками.
С цивилизациями.
У всех этих систем есть одна довольно неприятная особенность.
Они умеют переживать своих носителей.
Причём не просто переживать.
Они используют смерть и замену носителей как нормальный механизм собственного существования.
С точки зрения человека смена поколений является трагедией.
С точки зрения культуры это garbage collection.
И здесь возникает фундаментальная проблема масштаба.
Клетка человеческого организма тоже могла бы считать себя самостоятельным существом.
У неё есть мембрана.
Метаболизм.
Внутреннее состояние.
Рецепторы.
Механизмы самосохранения.
Она реагирует на угрозы.
Обменивается сигналами.
У неё есть собственный жизненный цикл.