Репост из: Старшина Шекспир
Категориальная непереводимость связана не только с несовпадением семантических полей, отсутствием стилистических эквивалентов и прямыми механизмами языка, вроде управления или различных видов транспозиции.
В случае с Шекспиром переводчик упирается ещё и в просодию — и убивает себя об неё, как об стену; сибя апстену, как некогда писали в рунете. Потому что пульсация пятистопного ямба ведёт англоговорящего читателя или исполнителя по тексту, расставляя и смысловые ударения, и эмфазы, и паузы, только доверься ей. Каждый сбой тут значим, каждое отклонение о чём-то сигнализирует, но и спокойное, без аритмии и экстрасистол, биение ритма проявляет строку.
Это и dost thou love me Джульетты, о котром я писала уже, где ритм и цезура отчётливо выделяю именно me, меня: ты любишь — меня?.. не свои фантазии, не саму любовь, не то, что совпал наконец с книжным образцом? По-русски этого нет, ни у кого из переводчиков.
И макбетово tomorrow AND tommorow AND tommorow — великие сэр Иэн Маккеллен и сэр Патрик Стюарт читают именно так, с ударением не на "завтра", но на "и", которое в переводах часто исчезает вовсе. Если слушать ямб, получается, что множество этих завтра, бесконечное их повторение для Макбета важнее.
И в реплике Клеопатры Eternity was in our lips and eyes вдруг вспыхивает служебное, казалось бы, in — на него ударение, за ним цезура, царица замолкает, делает вдох, eternity was in, вечность была здесь, с нами, лишь потом это уточнится до губ и глаз.
Далее везде, так можно выстукивать любой шекспировский текст, понимая, что при переносе на иной язык смысл, завязанный на ритм, неизбежно будет утрачен, рассыплется, и перенизать не выйдет.
Как золото и яхонты волшебного народа, обращающееся в мире людей палой листвой и гнилушками. И ничего с этим не поделаешь, так устроен мир.
В случае с Шекспиром переводчик упирается ещё и в просодию — и убивает себя об неё, как об стену; сибя апстену, как некогда писали в рунете. Потому что пульсация пятистопного ямба ведёт англоговорящего читателя или исполнителя по тексту, расставляя и смысловые ударения, и эмфазы, и паузы, только доверься ей. Каждый сбой тут значим, каждое отклонение о чём-то сигнализирует, но и спокойное, без аритмии и экстрасистол, биение ритма проявляет строку.
Это и dost thou love me Джульетты, о котром я писала уже, где ритм и цезура отчётливо выделяю именно me, меня: ты любишь — меня?.. не свои фантазии, не саму любовь, не то, что совпал наконец с книжным образцом? По-русски этого нет, ни у кого из переводчиков.
И макбетово tomorrow AND tommorow AND tommorow — великие сэр Иэн Маккеллен и сэр Патрик Стюарт читают именно так, с ударением не на "завтра", но на "и", которое в переводах часто исчезает вовсе. Если слушать ямб, получается, что множество этих завтра, бесконечное их повторение для Макбета важнее.
И в реплике Клеопатры Eternity was in our lips and eyes вдруг вспыхивает служебное, казалось бы, in — на него ударение, за ним цезура, царица замолкает, делает вдох, eternity was in, вечность была здесь, с нами, лишь потом это уточнится до губ и глаз.
Далее везде, так можно выстукивать любой шекспировский текст, понимая, что при переносе на иной язык смысл, завязанный на ритм, неизбежно будет утрачен, рассыплется, и перенизать не выйдет.
Как золото и яхонты волшебного народа, обращающееся в мире людей палой листвой и гнилушками. И ничего с этим не поделаешь, так устроен мир.