Старшина Шекспир

Поскольку подписчиков у канала прибыло, расскажу, наконец, почему он так называется, и что за картинка в профиле.

Армейский старшина, обучавший моего папу в числе прочих новобранцев укладывать парашют, при обнаружении ошибки созывал всех и произносил легендарное:

— Обратите внимание, товарищи бойцы, перед вами камикадзе, что в переводе с японского означает "священный ветер".

Детский ум навсегда связал перевод с укладкой парашюта, с развёрнутого рассуждения о чём и начался в своё время этот канал. Картинкой профиля я выбрала давно любимую иллюстрацию Роберта Картера "Сержант Шекспир", но в честь красноречивого старшины-десантника канал называется, как называется.

Будем продолжать по мере сил.

Мироздание иногда любить писать большими золотыми буквами по лбу.

В своё время я создала этот канал, как тот раб царя Мидаса, чтобы было куда побубнить о переводах Шекспира. Нет, я знала, конечно, что желающие послушать найдутся, всегда находились — средняя лекционная аудитория, человек пятьдесят. Ладно, сто пятьдесят, поскольку идти никуда не надо, всё в телефоне.

И вот, сегодня, в День переводчика, он же Веры, Надежды, Любви и матери их Софии, нас внезапно три тысячи без одного человека. При всех блокировках, да.

Пойду говорить о нас на круглом столе Шекспировских чтений, есть о чём.

Upd. Нас уже больше трёх тысяч!

И опять о непереводимости.

Имя Ромео, понятно, происходит через латинское Romaeus от греческого Ρωμαίος, "римский гражданин, римлянин". Средневековье смещает значение на "тот, кто побывал в Риме", то бишь, паломник к святыням.

Поэтому, заводя в пятой сцене первого действия "Ромео и Джульетты" речь о губах-пилигримах, Ромео себя обозначает, можно сказать, снимает маску; что, конечно, многое о нашем мальчике говорит. И Джульетта эту игру понимает и принимает, начиная называть его самого пилигримом.

Но пилигрим по-английски — не только pilgrim от латинского peregrinus, "пришедший из другой страны, странник", но и palmer, "несущий пальмовую ветвь", собственно, паломник, поскольку именно ветки пальмы приносили из святых мест. Тут сложный эмблематический ряд, от библейской пальмы/феникса к пальмовой ветви как атрибуту ангелов и праведников, сейчас не о нём.

Джульетта говорит, что у святых есть руки, которых касаются паломники —

And palm to palm is holy palmers’ kiss.

Palm как "пальма" и "ладонь" сразу, паломничество как соприкосновение рук, остающееся при этом паломничеством — и называющее Ромео по имени.

Переводчик вздыхает и пытается что-то с этим сделать.

Во второй сцене пятого действия "Гамлета" Горацио, глядя вслед Озрику, которого задразнил принц, говорит:

This lapwing runs away with a shell on his head.

Lapwing — это чибис, которые, согласно комментарию Мих. Мих. Морозова, начинают бегать, едва вылупившись из яйца, почему поверье и приписывает им головные уборы; к тому же тут намёк на шутовской колпак. В шекспировском авиарии чибис означает ещё и обман, и хитрые стратегии, поскольку уводит хищников от гнезда, быстро отбегая и подавая голос издали. Так, в "Мере за меру" Луцио/Лючио говорит о приёмах флирта with maids to seem the lapwing, в "Много шума из ничего" Беатриче крадётся подслушивать, припав к земле, like a lapwing, — в переводе Щепкиной-Куперник чибис заменён на пеночку, а то некрасиво девушке на чибиса походить — в "Комедии ошибок" Адриана говорит, что неверный муж, как чибис, отбегает далеко от гнезда.

В наших переводах чибис бывал много кем.

У Вронченко (1828): "Улетела птичка с скорлупой яичка". Полевой (1837) эту реплику Горацио вовсе выбросил. Кронеберг (1844): "Улетела птичка со скорлупкой яичка"; Загуляев (1861): "Улетел ещё не оперившийся птенчик". 
А потом учёнейший Николай Христофорович Кетчер, в 1873 году переложивший "Гамлета" прозой, находит великолепное решение: "Полетела пигалица с скорлупой на голове". Пигалица — другое название чибиса, плюс дополнительное разговорное значение.

С лёгкой руки Кетчера пигалица бегает у Маклакова (1880): "Однако ж эта пигалица побежала теперь со скорлупкою на голове"; у Месковского (1889): "Эта пигалица вылупилась из яйца со скорлупою на голове"; у Каншина (1893): "Настоящая он пигалица, вылетевшая из гнезда с остатками яичной скорлупы на голове"; у Аверкиева (1894): "Пигалица убежала со скорлупкой на голове"; у К.Р. (1912): "Побежала себе эта пигалица с яичной скорлупой на макушке"; у Радловой (1937): "Побежала пигалица с яичной скорлупой на головке"; у Кружкова: "Умчался, как пигалица со скорлупкой на голове". И, конечно, у Лозинского (1933), каноническое:

Побежала пигалица со скорлупкой на макушке.

Но некоторым переводчикам пигалица не нравится.
У Соколовского (1881) читаем: "Он очень похож на грача с яичной скорлупой на голове", — Александр Лукич свой перевод называет "разъясняющим", но тут у него выходит какой-то Кэрролл, с вороном, похожим на письменный стол. Гнедич (1891) выбирает более понятный вариант: "Это цыплёнок с яичной скорлупой на голове". Россов птичку вообще отбрасывает (1907): "Умчался прирождённый шут". У Пастернака (1941): "Побежал, нововылупленный, со скорлупой на головке", — а теперь, пожалуйста, вслух со сцены. В прозаическом переводе Мих. Мих. Морозова (1954): "Этот чибис убегает со скорлупой на голове". У Раппопорта (1999): "Этот чибис убегает со скорлупой на шляпе". У Поплавского (2001) вообще: "Побежал выслуживаться дальше". У Чернова (2003): "Летит, как чибисёнок, со скорлупкой на темечке", у Пешкова (2003): "Чибис только что вылупился: скорлупа ещё на голове", у Цветкова (2010): "У этого птенца полскорлупы ещё на голове", у Лифшица (2017): "Запрыгал чибис — скорлупка на темечке".

Между тем, пигалица — не единственное название чибиса в русских говорах.

В Олонецкой губернии он пигалка и вьюха, в западных книгалка, в Рязанской пивик, во Владимирской луговка, в Костромской настовица, в Псковской и некоторых сибирских пиздрик и т.д.

Есть где разгуляться переводчику и постановщику.

У Набокова в "Даре" герой после похорон Чернышевского мучается тем, что не может вполне совпасть ощущением с тем, что надо бы — до‌лжно бы — испытывать:

"С удивлением, с досадой, Фёдор Константинович замечал невозможность остановить свою мысль на образе только что испепелённого, испарившегося человека; он старался сосредоточиться, представить себе недавнюю теплоту их живых отношений, но душа не желала шевелиться, а лежала, сонная и зажмуренная, довольная своей клеткой. Заторможенный стих из "Короля Лира", состоящий целиком из пяти "never", — вот всё, что ему приходило на ум".

Заторможенный — а я-то помнила "замороженный" и всегда так цитировала, стыдоба — стих — это из последней речи Лира с мёртвой Корделией в объятиях, третья сцена пятого действия:

Why should a dog, a horse, a rat have life,
And thou no breath at all? Thou'lt come no more,
Never, never, never, never, never.—
Pray you undo this button. Thank you, sir.

Коню, собаке, крысе можно жить и т.д.

Русский язык особо не даёт разбежаться с этим заторможенным стихом: или "навек" (у Кузмина, например, у Пастернака, у Сороки), или "никогда" (от Дружинина до Щепкиной-Куперник); Кружков и вовсе его снял с ручника: "Никогда, вовеки".

Дело, однако, ещё и в том, что у Шекспира это "never, never, never, never, never" — сбой метра, одна хореическая строка среди всегдашнего ямба.

У Шекспира хореем говорят ведьмы в "Макбете", не-люди, как и эльфы "Сна в летнюю ночь", которые тоже временами переходят на хорей. Иная природа — иной ритм, другое физическое движение, не будем забывать, что χορεῖος означает "плясовой".

Лир, конечно, не пляшет.
Но на этой строке мир трескается, и в него входит смерть. Самая иная из всех иных природ, меняющая материю речи, превращающая её в оптический изомер, антивещество, зазеркальное молоко, о котором писал в комментариях к "Алисе" Мартин Гарднер.

Тогда как русское "навек" оказывается простым повторением, "никогда" только ломает просодию, и взрыв приходится додумывать, а вместо скорбных слов то ли Олбени, то ли Эдгара над распавшимся миром мы получаем в финале гражданскую панихиду по павшим борцам; увы.

Ну и здесь пусть побудет, поскольку сама тема выросла, собственно, из этого канала — и вдруг кому.