У Набокова в "Даре" герой после похорон Чернышевского мучается тем, что не может вполне совпасть ощущением с тем, что надо бы — должно бы — испытывать:
"С удивлением, с досадой, Фёдор Константинович замечал невозможность остановить свою мысль на образе только что испепелённого, испарившегося человека; он старался сосредоточиться, представить себе недавнюю теплоту их живых отношений, но душа не желала шевелиться, а лежала, сонная и зажмуренная, довольная своей клеткой. Заторможенный стих из "Короля Лира", состоящий целиком из пяти "never", — вот всё, что ему приходило на ум".
Заторможенный — а я-то помнила "замороженный" и всегда так цитировала, стыдоба — стих — это из последней речи Лира с мёртвой Корделией в объятиях, третья сцена пятого действия:
Why should a dog, a horse, a rat have life,
And thou no breath at all? Thou'lt come no more,
Never, never, never, never, never.—
Pray you undo this button. Thank you, sir.
Коню, собаке, крысе можно жить и т.д.
Русский язык особо не даёт разбежаться с этим заторможенным стихом: или "навек" (у Кузмина, например, у Пастернака, у Сороки), или "никогда" (от Дружинина до Щепкиной-Куперник); Кружков и вовсе его снял с ручника: "Никогда, вовеки".
Дело, однако, ещё и в том, что у Шекспира это "never, never, never, never, never" — сбой метра, одна хореическая строка среди всегдашнего ямба.
У Шекспира хореем говорят ведьмы в "Макбете", не-люди, как и эльфы "Сна в летнюю ночь", которые тоже временами переходят на хорей. Иная природа — иной ритм, другое физическое движение, не будем забывать, что χορεῖος означает "плясовой".
Лир, конечно, не пляшет.
Но на этой строке мир трескается, и в него входит смерть. Самая иная из всех иных природ, меняющая материю речи, превращающая её в оптический изомер, антивещество, зазеркальное молоко, о котором писал в комментариях к "Алисе" Мартин Гарднер.
Тогда как русское "навек" оказывается простым повторением, "никогда" только ломает просодию, и взрыв приходится додумывать, а вместо скорбных слов то ли Олбени, то ли Эдгара над распавшимся миром мы получаем в финале гражданскую панихиду по павшим борцам; увы.
"С удивлением, с досадой, Фёдор Константинович замечал невозможность остановить свою мысль на образе только что испепелённого, испарившегося человека; он старался сосредоточиться, представить себе недавнюю теплоту их живых отношений, но душа не желала шевелиться, а лежала, сонная и зажмуренная, довольная своей клеткой. Заторможенный стих из "Короля Лира", состоящий целиком из пяти "never", — вот всё, что ему приходило на ум".
Заторможенный — а я-то помнила "замороженный" и всегда так цитировала, стыдоба — стих — это из последней речи Лира с мёртвой Корделией в объятиях, третья сцена пятого действия:
Why should a dog, a horse, a rat have life,
And thou no breath at all? Thou'lt come no more,
Never, never, never, never, never.—
Pray you undo this button. Thank you, sir.
Коню, собаке, крысе можно жить и т.д.
Русский язык особо не даёт разбежаться с этим заторможенным стихом: или "навек" (у Кузмина, например, у Пастернака, у Сороки), или "никогда" (от Дружинина до Щепкиной-Куперник); Кружков и вовсе его снял с ручника: "Никогда, вовеки".
Дело, однако, ещё и в том, что у Шекспира это "never, never, never, never, never" — сбой метра, одна хореическая строка среди всегдашнего ямба.
У Шекспира хореем говорят ведьмы в "Макбете", не-люди, как и эльфы "Сна в летнюю ночь", которые тоже временами переходят на хорей. Иная природа — иной ритм, другое физическое движение, не будем забывать, что χορεῖος означает "плясовой".
Лир, конечно, не пляшет.
Но на этой строке мир трескается, и в него входит смерть. Самая иная из всех иных природ, меняющая материю речи, превращающая её в оптический изомер, антивещество, зазеркальное молоко, о котором писал в комментариях к "Алисе" Мартин Гарднер.
Тогда как русское "навек" оказывается простым повторением, "никогда" только ломает просодию, и взрыв приходится додумывать, а вместо скорбных слов то ли Олбени, то ли Эдгара над распавшимся миром мы получаем в финале гражданскую панихиду по павшим борцам; увы.