— открой рот.
Николай подчиняется; послушно открывает рот, слегка высовывает язык, позволяя тут же, хватая его за волосы, затянуть в настойчивый поцелуй.
Так пошло, до жути откровенно, но так приятно. Так хорошо.
Темп не сбавляет оборотов; звучат громкие стоны, томные вздохи и приглушенные поцелуями мычания. Пальцы Яновского царапают плечи и грудь, одна из рук Федора сжимает чужую ляжку, пока вторая обхватывает его плоть да неспеша оглаживает большим пальцем головку. Сгорбившись, Достоевский покрывает чужую грудь поцелуями — рука, что ранее была на бедре, поднимается туда же, поглаживая.
— Федя, я... — покрываясь мурашками, Гоголь прикусывает свой палец и всхлипывает. — скоро...
— я тоже. — кивает мужчина в ответ, ускоряя движения рукой. Ещё один толчок, ещё один поцелуй в губы. Настойчивый и крепкий, пока пальцы теряются в светлых, запутавшихся, как мысли обоих мужчин, волосах. Мычания и тихие стоны в поцелуе сливаются меж собой, прямо как их тела, содрогающиеся от оргазма. Федор не спешит отстраняться, а Гоголь не желает, чтобы он спешил.
— хорошо... — хрипит Николай, сбивчиво дыша. Достоевский толкьо лишь согласно кивает, развязывая чужие запястья да целуя оставшиеся от веревок следы.