Фантазии вспениваются, шумят, как волны, то прибывающие, то уходящие.
Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным.
Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический:
Распад
Под вечер в церкви в колокол звонили.
В осеннем небе пролетали птицы.
Как будто богомольцев вереницы
К святым местам над головою плыли.
И в сумерках мне грезилось: отныне
И я причастен их крылатой доле,
И больше нет ни времени, ни боли -
Есть только путь в заоблачной равнине.
Но вздрогнул я: на всем печать распада.
Корявых грабов остовы сухие.
В кровавых листьях ржавая ограда.
И блеклые, как девочки больные,
Поникли вдоль пустых дорожек сада
В ознобе смертном астры голубые.
#Fetzen
Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.
Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным.
Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический:
Распад
Под вечер в церкви в колокол звонили.
В осеннем небе пролетали птицы.
Как будто богомольцев вереницы
К святым местам над головою плыли.
И в сумерках мне грезилось: отныне
И я причастен их крылатой доле,
И больше нет ни времени, ни боли -
Есть только путь в заоблачной равнине.
Но вздрогнул я: на всем печать распада.
Корявых грабов остовы сухие.
В кровавых листьях ржавая ограда.
И блеклые, как девочки больные,
Поникли вдоль пустых дорожек сада
В ознобе смертном астры голубые.
#Fetzen
Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.