Stoff

Возможность любви начинается в тот момент, когда мы открываем для себя, что «Гранатовый браслет», Петрарка и Лаура – это все, конечно, залупа прекрасно, но к любви оно имеет крайне далекое отношение.

Писать сонеты живой, а, тем более, мертвой, томно вздыхать, ловя редкие взгляды, терзаться и возбуждаться от того, что она спит с другим, куда проще, чем быть рядом, когда она стареет, потеет, болеет и не понимает. И да, гендер здесь исключительно ради отсылки к куртуазной традиции, в обратную сторону это работает также. Любовь предполагает актуальное выдерживание со-бытия с Другим, а не утилизацию фантазии об его идеальной возможности. Хотя, безусловно, последнее порой дает силы жить.

Иначе говоря, любовь – это не финал, когда Василиса Премудрая выходит замуж за Ивана-царевича/дурака. А вот то, что скрывается в промежутке от этого момента до «умерли в один день». И вот это, самое сложное и интересное, сказки, к сожалению, никогда не раскрывают.

#Fetzen

С этим связан важный момент.

Вопреки довольно распространенному мнению, депрессивный субъект не видит мир таким, какой он есть. Он точно так же прибегает к защитной конструкции, которая обладает как своими преимуществами, так и своими издержками. И речь здесь, в первую очередь, даже не о вторичной выгоде, а о крайней предсказуемости, на которую он разменивает свою ригидность. Он имеет роскошь не соприкасаться с неопределенностью, которая для психики вообще-то трудно выносима.

Прикол реального мира в том, что он открыт к бесконечному числу интерпретаций. Он и такой, и такой. Его можно пересобирать и так, и эдак: у каждой сборки будут свои издержки, свои цели и свой предел.

Проблема психотических больных не в том, что они как-то неправильно воспринимают мир, не «тестируют реальность». А в том, что образуемые ими конструкции крайне нестабильны и переполнены болью, как для них самих, так и для окружающих – болью, часто куда более мучительной, чем боль физическая.

#Fetzen

Иногда признаком улучшения является способность констатировать ощущение боли, не смешивая его с оценкой. «Мне больно» без «мне не должно быть больно».

Иногда — способность не только чувствовать боль, но и осознавать, за что она, из-за чего.

Иногда им является способность просто признавать, что боль есть.

Но порой прорывом оказывается сама способность её испытывать. Такую динамику описывают Томас Огден и другие психоаналитически ориентированные психиатры применительно к тяжелым шизофреническим пациентам. Чтобы такой выход из состояния non-existence смог состояться, требуется много усилий.

#Fetzen

Фантазии вспениваются, шумят, как волны, то прибывающие, то уходящие.

Мы не способны воспринимать Реальное само по себе. Все, что мы видим, с чем взаимодействуем, испещрено следами отношений, на пересечении которых мы сформировались и о большей части которых не имеем ни малейшего понятия. Детали легко, как бы сами собой, складываются в знаки и намеки; лица прохожих, отдельные объекты на фотографиях, случайные встречи, процессы в собственном теле, даже явления природы – все это в зависимости от нашего состояния может сочиться то смазкой, то кровью, все сплетается в нарративы, как в сновидении. Между реальностью яви и реальностью сна, конечно, много структурных различий, но ни одна из них не совпадает с Реальным.

Причем тональность этих нарративов иногда меняется крайне резко на полярную. В контексте этого часто вспоминаю Verfall Георга Тракля, именно в переводе Игоря Болычева. Маниакально-пасторальный экран вдруг рвется, а за ним проступает новый, меланхолический:

Распад

Под вечер в церкви в колокол звонили.
В осеннем небе пролетали птицы.
Как будто богомольцев вереницы
К святым местам над головою плыли.

И в сумерках мне грезилось: отныне
И я причастен их крылатой доле,
И больше нет ни времени, ни боли -
Есть только путь в заоблачной равнине.

Но вздрогнул я: на всем печать распада.
Корявых грабов остовы сухие.
В кровавых листьях ржавая ограда.

И блеклые, как девочки больные,
Поникли вдоль пустых дорожек сада
В ознобе смертном астры голубые.

#Fetzen

Из всего стихотворения ближе всего к Реальному расположено «но вздрогнул я». Зазор между двумя пусть разнонаправленными, но защитными конструкциями.

Мы приходим к психотерапевту и даже к психоаналитику не для того, чтобы узнать у него, как нам жить. У него нет и не может быть этого знания. Даже если бы оно у него было, он не смог бы нам его передать. Более того, в полной мере, какая видится нам в наших грезах, он не обладает этим знанием и относительно своей собственной жизни.

Мы приходим к нему, чтобы не ходить кругами. Чтобы витки спирали, составляющей нашу жизнь, если не порвались, то стали шире. Чтобы хотя бы немного приподняться над автоматическими действиями, фантазиями, паттернами даже не мышления, а смыслообразования.

При этом, как бы это парадоксально ни выглядело, все, чего мы неосознанно, а иногда и осознанно пытаемся добиться от него, по крайней мере, поначалу – втянуть в этот автоматизм, заставить подыгрывать ему (см. концепт проективной идентификации у Огдена или Спиллиус). Главный скилл психотерапевта и особенно аналитика – замечать эти попытки, осмыслять и использовать их в работе / интерпретировать.

#Fetzen

Субъект утверждает себя, прежде всего, через слом чужого ожидания. В одном из своих интервью это хорошо выразил Пьер Паоло Пазолини:

«Отказ всегда был главным жестом. Святые, отшельники, интеллектуалы... Историю творили те немногие, кто говорил «нет», а вовсе не придворные, не «серые кардиналы». Чтобы отказ возымел действие, он должен быть крупным, а не мелким, полным, а не по отдельным пунктам, «абсурдным», чуждым здравого смысла».

Сам по себе этот отказ от соответствия чужому ожиданию многообразен: это и уход, разрыв, и предательство, обман, и подвиг, и измена, и отсутствие измены.

И к Богу как предельному субъекту все это относится в первую очередь. Знаменитое декартовское допущение, что Бог не является обманщиком, очень дорого обошлось новоевропейской культуре.

Вообще, в некотором смысле можно сказать, что работа психоаналитика – распознать субъекта по следам, оставшимся от его отказов на том самом летовском свежем снегу. Но не чтобы «поймать в яму» или «засадить в Craze», а чтобы помочь ему встретиться с самим собой.

#Fetzen

Есть довольно известная фраза, приписываемая Достоевскому: «Если Бога нет, то все дозволено». Жак Лакан перевернул её: «Если Бога нет, то все запрещено».

Но противоречия здесь нет. Две формулировки — две разные концептуализации как божественного, так и этического в принципе. Исходная формулировка подразумевает Бога как Отца, утверждающего моральный Закон — инстанцию, функционирование которой подробно описал Фрейд, а до него Ницше. Но вторая отсылается к опыту встречи с Тем, что лежит по ту сторону Закона, дискурса вообще, что не может быть им исчерпано. Вне этой встречи все по большому счету лишено смысла и ценности — а, значит, по сути запрещено.

Оба понимания имеют место быть и, более того, тесно друг с другом связаны. Лакановский концепт Вещи, das Ding — как раз одна из попыток помыслить эту связь.

#Fetzen

Ее лицо исчезает. Овеянная туманом, она уходит. Остаются только поверхность слов и тел, запахи духов и пота, плоские, никуда не ведущие глаза.

/Фантазмический/ механизм, выхватывающий из сенсорного месива отдельные фрагменты, наделяющий их гомогенностью, целостностью и ценностью, глубиной, превращающий в объекты и фигуры, иногда дает сбой. В такие моменты можно успеть разглядеть, что за шестерни — быть может, именно их Акутагава увидел как «зубчатые колеса»? — обеспечивают функционирование как нормативной гендерной сексуальности, так и объектности в принципе. Любой аксиологической системы.

Юлия Кристева как-то заметила, что

«нельзя переоценить гигантское психическое, интеллектуальное и аффективное усилие, которое требуется совершить, чтобы обнаружить в другом поле эротический объект».

Пока механизмы работают исправно и удерживается состояние динамического равновесия, это напряжение остается почти незаметным. Но это равновесие слишком хрупко — Кристева, как человек, глубоко затронутый депрессией, это отлично знала.

#Entwurf
#Кристева

Столкнувшись с дефицитом и утратой, мы легко впадаем в две крайности. Первая — переживание тотальной значимости потерянного объекта и, соответственно, полной бессмысленности всякого «после». Вторая — триумфальное отрицание какого-либо значения потерянного, в ощущение тотальной взаимозаменимости. Иначе говоря, в меланхолическую фиксацию или маниакальную защиту.

Однако ужас и благословение заключаются в том, что всё и взаимозаменимо, и невзаимозаменимо одновременно. Полнота не бывает полной и она не защищает от тоски и тревоги. Эта амбивалентность — одна из наиболее трудно выносимых истин той самой депрессивной позиции.

#Fetzen

Мы способны касаться чего угодно: поверхностей вещей, тел, кожи, слов. Но не можем коснуться Другого напрямую, преодолеть этот разрыв. Другой непрозрачен для нас, ни насилия, ни подкупа не хватит для полного контроля. Самых задушевных разговоров и самого разнузданного секса всегда будет недостаточно. Приблизиться можно, проскользнуть, но не удержать, не схватить. Здесь и актуальная психоаналитическая эпистемология, и предиктивное кодирование в когнитивистике, и Кант — выбирайте любое, в меру своей испорченности.

Все это касается не только других людей, но и в принципе любого внешнего: от предметов и животных до явлений природы. Мы не можем воспринимать внешний объект напрямую, взаимодействовать с ним — только через образование объекта внутреннего. К внешнему у нас просто нет и не будет стерильного и надежного доступа: наш аппарат восприятия всегда инерционен и во многом вторичен по отношению к истории нашей психики, вернее, отношений, на пересечении которых она сформировалась. Степень этой контрабанды внутреннего под видом внешнего крайне вариабельна, но так или иначе присутствует она всегда. Этот момент, особенно его аффективное значение, хорошо схвачен в этом переполненном тоской фрагменте из монолога снайдеровского доктора Манхэттена:

«Я смотрю на звезды. Они так далеко. Их свет идет к нам так долго. Мы видим не звезды, а только их старые фотографии».

Иначе говоря, мы не можем размышлять ни об этике, ни об эпистемологии, не упираясь в проблему доверия, его чуда.

#Fetzen

Детское развитие часто представляют как что-то вроде creatio ex nihilo – появления сгустков смысла в пустоте.

Но современные исследования, как психоаналитические, так и когнитивистские, демонстрируют, что развитие психики – это, скорее, дифференциация некой изначальной сверхинтенсивности. Дифференциация, которая может или произойти, или не произойти.

Иначе говоря, чтобы на вопрос «Где пупок?» ребенок показал пальчиком сначала на свой пупок, а потом на родительский, чтобы гуление и перебор фонем начали сегментироваться до чего-то, напоминающего слова, чтобы возник первый устойчивый взгляд, должно сложиться очень много факторов. В первую очередь, связанных с характеристиками связи с материнской фигурой. Конечно, одной достаточности матери недостаточно, есть те же генетические моменты, однако без неё точно не будет ни слова, ни аффективной регуляции, ни даже различения внутреннего и внешнего.

Другое дело, что вопрос о развитии – точно также как и вопрос об изоморфном ему терапевтическом процессе – это вопрос не об абсолютных значениях этой достаточности в каждом конкретном случае, а о её степени.

#Fetzen

Сами по себе слова не значат почти ничего или ничего, в этом заключается проблема и трагедия рационализма.

Для того, чтобы тебя хотя бы начали слушать, развернули в сторону тебя своё ухо, необходимо заранее что-то дать. Не вещь, не слово, не улыбку – зацепку для фантазии, будь то бессознательной phantasy или грезы. Или хотя бы не забирать, если она вдруг уже есть.

И это, вопреки известному фрагменту из Довлатова, относится не только к женщинам:

«В разговоре c женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса».

См. «Заповедник»

В мире, который выстраивается принципом удовольствия, никто не открывает рот просто так — ни чтобы взять, ни, тем более, чтобы дать. Случайности бывают в Реальном, но не в реальности: в субъективных мирах для них едва ли есть место.

#Довлатов
#Fetzen

В эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» Говард Лавкрафт, размышляя о природе ужасного, фактически приходит во многом к психоаналитическому пониманию: наибольший страх вызывает не тот или иной объект, а то, что объектом стать не может. Если языком Фрейда, не Furcht, а Angst.

То есть, то, что не получается символизировать, связать с означающим, встроить в некий дискурсивный порядок, лишив тотальности. Образно говоря, дыра, сквозняк. С некоторыми оговорками здесь можно вспомнить и бионовские бета-элементы, и Реальное Лакана.

Другое дело, что образуются такие разрывы, как на индивидуальном, так и на групповом уровне обычно не из-за науки. Она как раз всегда до последнего держится за уже нащупанный порядок, за его когерентность, часто – что хорошо показал Имре Лакатош – даже вопреки событию.

«Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния. Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; однако настанет день и объединение разрозненных доселе обрывков знания откроет перед нами такие ужасающие виды реальной действительности, что мы либо потеряем рассудок от увиденного, либо постараемся скрыться от этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья».

#Лавкрафт
#Fetzen

Зигмунд Фрейд страдал от того, что не мог пойти на компромисс с собственным сомнением. В средней и дальней перспективе оно всегда оказывалось сильнее.

И это особенно примечательно потому, что когда-то он влез во всю эту игру в общем-то по меркантильным причинам: как Фрейд много раз прямо признавался, для обеспечения семейной жизни с молодой женой требовалось расширение врачебной практики. Как-то я уже приводил здесь милый отрывок из его письма:

«Маленькая Принцесса, моя маленькая Принцесса. О, как это будет прекрасно! Я приеду с деньгами… Потом я отправлюсь в Париж, стану великим учёным и вернусь в Вену с большим, просто огромным ореолом над головой, мы тотчас же поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных!»

Потом, уже соприкоснувшись с неизвестным, Фрейд, как образцовый викторианский ученый, мечтал о построении полной, совершенной, герметичной системы, которая это неизвестное если не подчинит, то максимально картографирует. Но, несмотря на все восторги и уверения своих учеников, Фрейду хватило честности так и не позволить себе поверить, что он достиг её. Хотя и были периоды, когда он был очень близок к этой уверенности.

Что бы ни происходило — стремительный рост популярности, споры фанатов и ненавистников, бюрократические склоки, соперничество учеников, войны, преследования, мучительная болезнь — Фрейду удавалось не закрывать глаза на противоречия. Как бы его не пугали и не искушали, он оставался ученым и оставался философом. До последних своих дней этот человек искал пустоты и разрывы в созданном им дискурсе более въедливо, чем кто-либо. Это хорошо видно в его поздних текстах. И в этом смысле по панковости, революционности и постмодернистскости он многократно превосходит и Юнга, и Гросса.

Фрейду хватало мудрости и мужества жить и умереть в зыбкости, которую он так когда-то ненавидел. Он приучил себя к отказу от надежды на то, что эту зыбкость когда-либо получится усмирить. И именно к этому знанию — зиянию разрыва — он вновь и вновь возвращал своих учеников.

#Fetzen

В годы моей учебы по философскому факультету МГУ ходил такой апокриф. После ифрановского мероприятия, посвященного памяти Мамардашвили, когда все уже перешло к неформальной части, одну пожилую профессоршу, лично заставшую Мераба, спросили, почему он пользовался такой популярностью у женщин. И она ответила: «Понимаете, даже когда он трахался, он мыслил».

Люди часто противопоставляют одно другому, но секс действительно предполагает мышление, по крайней мере, в его бионовском понимании. Строго говоря, едва ли одно вообще представимо без другого.

И секс, и мышление интерсубъективны: чтобы они могли состояться, необходима другая психика (и самые жесткие перверсии, и мастурбация всегда несут на себе след объектных отношений). Человеческий секс мало похож на спаривание у прочих животных, и дело совсем не в том, что мы занимаемся им ради удовольствия. У людей этот процесс является, в первую очередь, символическим: аффективные содержания дифференциируются, связываются с определенными означающими, сознательно выражаются или отыгрываются, за счет этого изменяется состояние психики, снижается напряжение. Что-то переносится вовне, в другого, предъявляется ему или протискивается, что-то принимается внутрь, метаболизируется.

Хороший секс, как и хорошее мышление, способствует интеграции психики, увеличению степени её цельности. Оргазм возникает на пересечении символических рядов, и хороший оргазм — всегда немножко инсайт, это всегда про знание, про ту самую К-связь. Но сексом можно заниматься вхолостую, минуя образование новых связей, и тогда он походит на руминацию, мышление без мышления.

Несколько огрубляя, и секс, и мышление — это два уровня одного и того же процесса, который может быть рассмотрен как проективная идентификация. В зависимости от уровня психической организации участников, эти проективные идентификации могут быть как брутальными, пенетрирующими, так и эмпатическими, бережными.

Иначе говоря, секс — это частный случай мышления, понятого в широком смысле как символический процесс по стабилизации аффекта и снижения тревоги, отличающийся лишь спецификой своего языка, большей укорененностью его в соматическом.

Короче, в этом моменте с Сиораном можно не согласиться: оргазм всегда был событием именно что философским.

#Entwurf

Все хрупко.

Объект не существует сам по себе. Необходимо постоянное усилие, чтобы он сохранялся, пусть даже внешне неподвижным. Чтобы отдельные лоскуты и аспекты вычленялись из массива, сплавлялись в нечто цельное, обретали прошлое и будущее, становились притягательными или отвратительными, требуется сочетание многих факторов.

Все это разворачивается преимущественно бессознательно: чаще всего эти процессы опознаются лишь постфактум, и то, если что-то пошло не так. В разрывах. Это хорошо показал Владимир Бурич в своем верлибре:

Смотрел на нее —
не видел

видел солнце
выпрыгнувшее из моря

ветку пальмы
плывущую по волнам

берег

Смотрел на нее —
не видел

видел мамин халат на веревке

себя
купаемого в корыте

Увидел

Внезапно распалась

голова
туловище
руки
ноги

#Fetzen
#Бурич

Психоаналитический парадокс: парциальность предшествует целому, разрывы предшествуют протяженности. Целое обретается задним числом и обретается как фантазия. На её изгибах формируется мир, у каждого свой. Иного под Луной нам не дано.