https://youtu.be/nAOys_p7WUQ?si=gxU-bDx2yM9Ts--S
Фильм Шерифа Абд Эль-Мавла на трек Севдализы Who Are You Running From открывается тихим признанием: самоубийство порой видится не мрачным туннелем, а окном возможностей, ярким светом свободы, выходом из ситуации, которую никто не способен понять. Но главный нерв визуальной истории разворачивается дальше, в кабинете психотерапевта.
Терапевт задает вопрос о присутствии: С кем встреча? С точки зрения обывательской логики, это вполне невинная попытка вернуть пациента к реальности, провести границу, упорядочить хаос. Однако происходит противоположное: у субъекта нет слов. Вопрос терапевта не создает терапевтического пространства, а вторгается как избыточное, удушающее присутствие. Вместо символического разделения наступает телесный коллапс: нехватка воздуха, спазм в горле, нарастающая тревога. Рефрен песни От кого ты бежишь? звучит как парадокс: бежать некуда, потому что на ленте Мёбиуса преследователь и беглец совпадают. Другой слишком близко, заполнил собой весь горизонт и требует отчета. Субъект не просто напуган, он низведен до статуса отброшенного остатка, задыхающегося под тяжестью взгляда.
Этот образ клипа с точностью диагностирует то, что сейчас происходит в учреждениях. Теперь тема суицида захвачена современной бюрократией. Речь идет о так называемых “протоколах безопасности” при работе с суицидальным риском: принудительном заключении антисуицидальных контрактов, шкалах оценки угрозы, превентивных звонках родственникам и вызовах экстренных служб при малейшем подозрении на автодеструктивные мысли.
Эта политика подается под вывеской абсолютной заботы, профессионализма и гуманизма. Но здесь скрывается нечто куда менее благородное - паника самой институции и ее стремление юридически обезопасить себя от любого риска.
Когда терапевт начинает требовать письменных гарантий жизни, происходит фатальная подмена. Специалист перестает быть адресатом речи, фигурой, способной выдерживать пустоту, молчание и невыносимость субъективного распада. Он мгновенно превращается в надзирателя, в агента контроля. Контракт требует от человека, стоящего на краю бездны: Гарантируй мне, что останешься жив. Подпишись. Отчитайся прямо сейчас.
Для субъекта в состоянии меланхолического провала или острого экзистенциального надлома такое требование не спасительно, оно разрушительно. Подобная процедура закрывает последнее оставшееся пространство сомнения и нехватки. Пациент видит перед собой не сострадающего Другого, а Другого тотального, свирепого и всевидящего, которого интересует не истина чужого страдания, а собственная страховка от судебного иска.
Пока субъект говорит, пусть даже о желании умереть, он еще обращается к кому-то. Это речь, попытка зацепиться за другого, пусть и парадоксальным образом. Но когда институция захлопывает эту возможность требованием немедленной отчетности, у субъекта отнимают право на собственное расщепление. Горло перехватывает, слова заканчиваются - ровно так, как это показано в клипе.
В условиях, когда символический диалог намертво забетонирован протоколом, единственным доступным действием становится радикальный шаг вон из навязанной сцены - переход к акту (passage à l’acte). Человек выбрасывает себя из коммуникации, потому что в ней больше нет воздуха для его субъективности. Суицидальный жест оказывается единственной возможностью разорвать удушающее слияние с Другим, пусть даже ценой собственной жизни.
Парадокс новой институциональной политики состоит в том, что она вслепую воспроизводит механизм катастрофы, против которой формально выступает. Превращая терапевтический кабинет в полицейский участок с подписанием расписок о ненападении на самого себя, система лишь взвинчивает преследование и тревогу. Если мы хотим, чтобы у человека оставался шанс выжить, пространство приема должно оставаться местом, где можно высказать невыносимое, не рискуя немедленно оказаться объектом чужого спасательного протокола.
Фильм Шерифа Абд Эль-Мавла на трек Севдализы Who Are You Running From открывается тихим признанием: самоубийство порой видится не мрачным туннелем, а окном возможностей, ярким светом свободы, выходом из ситуации, которую никто не способен понять. Но главный нерв визуальной истории разворачивается дальше, в кабинете психотерапевта.
Терапевт задает вопрос о присутствии: С кем встреча? С точки зрения обывательской логики, это вполне невинная попытка вернуть пациента к реальности, провести границу, упорядочить хаос. Однако происходит противоположное: у субъекта нет слов. Вопрос терапевта не создает терапевтического пространства, а вторгается как избыточное, удушающее присутствие. Вместо символического разделения наступает телесный коллапс: нехватка воздуха, спазм в горле, нарастающая тревога. Рефрен песни От кого ты бежишь? звучит как парадокс: бежать некуда, потому что на ленте Мёбиуса преследователь и беглец совпадают. Другой слишком близко, заполнил собой весь горизонт и требует отчета. Субъект не просто напуган, он низведен до статуса отброшенного остатка, задыхающегося под тяжестью взгляда.
Этот образ клипа с точностью диагностирует то, что сейчас происходит в учреждениях. Теперь тема суицида захвачена современной бюрократией. Речь идет о так называемых “протоколах безопасности” при работе с суицидальным риском: принудительном заключении антисуицидальных контрактов, шкалах оценки угрозы, превентивных звонках родственникам и вызовах экстренных служб при малейшем подозрении на автодеструктивные мысли.
Эта политика подается под вывеской абсолютной заботы, профессионализма и гуманизма. Но здесь скрывается нечто куда менее благородное - паника самой институции и ее стремление юридически обезопасить себя от любого риска.
Когда терапевт начинает требовать письменных гарантий жизни, происходит фатальная подмена. Специалист перестает быть адресатом речи, фигурой, способной выдерживать пустоту, молчание и невыносимость субъективного распада. Он мгновенно превращается в надзирателя, в агента контроля. Контракт требует от человека, стоящего на краю бездны: Гарантируй мне, что останешься жив. Подпишись. Отчитайся прямо сейчас.
Для субъекта в состоянии меланхолического провала или острого экзистенциального надлома такое требование не спасительно, оно разрушительно. Подобная процедура закрывает последнее оставшееся пространство сомнения и нехватки. Пациент видит перед собой не сострадающего Другого, а Другого тотального, свирепого и всевидящего, которого интересует не истина чужого страдания, а собственная страховка от судебного иска.
Пока субъект говорит, пусть даже о желании умереть, он еще обращается к кому-то. Это речь, попытка зацепиться за другого, пусть и парадоксальным образом. Но когда институция захлопывает эту возможность требованием немедленной отчетности, у субъекта отнимают право на собственное расщепление. Горло перехватывает, слова заканчиваются - ровно так, как это показано в клипе.
В условиях, когда символический диалог намертво забетонирован протоколом, единственным доступным действием становится радикальный шаг вон из навязанной сцены - переход к акту (passage à l’acte). Человек выбрасывает себя из коммуникации, потому что в ней больше нет воздуха для его субъективности. Суицидальный жест оказывается единственной возможностью разорвать удушающее слияние с Другим, пусть даже ценой собственной жизни.
Парадокс новой институциональной политики состоит в том, что она вслепую воспроизводит механизм катастрофы, против которой формально выступает. Превращая терапевтический кабинет в полицейский участок с подписанием расписок о ненападении на самого себя, система лишь взвинчивает преследование и тревогу. Если мы хотим, чтобы у человека оставался шанс выжить, пространство приема должно оставаться местом, где можно высказать невыносимое, не рискуя немедленно оказаться объектом чужого спасательного протокола.