Информационный повод: сегодня Андрею Звягинцеву присвоено именование “иностранный агент”
У меня особое отношение к Звягинцеву. Тут есть совпадение: я начал свой личный психоанализ в 2003 году, и в этом же году вышел фильм “Возвращение”. Я пошел на премьеру, сразу после окончания первого транша анализа, и это был шок, удар.
В фильме Звягинцева отец возникает из ниоткуда. У него нет предыстории, нет воображаемых гарантий, только голое заявление: Я ваш отец. Для двух братьев это внезапное вторжение инстанции Закона, на которое они отвечают принципиально по-разному.
Старший, Андрей, выбирает путь воображаемой идентификации: он подчиняется, подыгрывает, ищет признания в глазах этой новой фигуры. Младший, Иван, становится радикальным бунтарем. Его субъективность всецело выстраивается через сопротивление избыточному, реальному, давящему присутствию Другого.
Но подлинное разрешение этой драмы, учреждающее статусы каждого из героев, происходит лишь в момент катастрофы. Отец гибнет, срывается с вышки в попытке достать непокорного сына. Разворачивается парадокс, безупречно описанный Фрейдом в Тотеме и табу: чтобы Закон вступил в силу, реальный отец должен умереть. Пока он жив, он - источник пугающего, плотского наслаждения. Лишь став мертвым, лишившись тела, он превращается в чистое означающее, в лакановское Имя-Отца.
Сцена, где братья тащат его тело к лодке, переворачивает всё. В голосе старшего, прежде послушного мальчика, вдруг звенит сталь: он интериоризировал Закон, он сам бесшовно вобрал отцовскую функцию. А младший-бунтарь проваливается в растерянность: исчез его реальный антагонист, а вместе с ним и единственная опора для протеста. В этой точке происходит взаимное порождение: смерть отца парадоксально утверждает его символический статус и одновременно дает строгие координаты сыновьям. Субъект рождается в тот момент, когда Другой признает нехватку.
И вот государство, пытаясь осуществлять акты номинации, формально претендует на роль Большого Другого, той самой инстанции, которая размечает места в бытии и наделяет субъектов именами. Присваивая стигму “иноагента”, государственная машина как бы произносит свое собственное деспотичное: Я твой отец, я определяю твое место.
Но если в кинематографическом пространстве отец, расставаясь с жизнью, учреждал Символический порядок, то современная власть наотрез отказывается переходить в регистр символического. Она действует не как Мертвый Отец, умиротворяющий (!) структуру, а как фрейдовский отец первобытной орды - ревнивый, параноидальный, цепляющийся за свое присутствие и требующий абсолютного подчинения.
Психоаналитическая логика непреклонна: подлинное Господское означающее не нуждается в еженедельном подтверждении списков. Оно действует невидимо и структурирует поле самим фактом своего существования. Когда же власть судорожно и навязчиво штампует ярлыки, этот акт номинации начинает работать против нее самой. Означающее иностранный агент изначально призвано дискредитировать и исключить субъекта. Но на деле оно вскрывает кастрацию самого государственного аппарата.
В этой бесконечной раздаче имен государство стремительно сползает из регистра Символического Закона в регистр Воображаемого соперничества. Власть превращается в гротескную фигуру Короля Убю из пьесы Альфреда Жарри - смешную, жестокую, но лишенную символического веса. Именуя режиссера агентом другого, власть бессознательно выбалтывает собственную нехватку и тревогу: она расписывается в том, что сама больше не является для него Большим Другим.
Отец в Возвращении оплатил свой мандат собственной жизнью, и именно эта утрата сделала его Закон подлинным. Современное же государство пытается утвердить Закон, любой ценой сохраняя за собой полноту наслаждения и не поступаясь ничем. И именно поэтому его именование выглядит всё более нелепо, дискредитируя саму инстанцию Закона с каждым новым произнесенным именем.
Забавно, что это ещё и день выборов, то есть взаимного признания…
У меня особое отношение к Звягинцеву. Тут есть совпадение: я начал свой личный психоанализ в 2003 году, и в этом же году вышел фильм “Возвращение”. Я пошел на премьеру, сразу после окончания первого транша анализа, и это был шок, удар.
В фильме Звягинцева отец возникает из ниоткуда. У него нет предыстории, нет воображаемых гарантий, только голое заявление: Я ваш отец. Для двух братьев это внезапное вторжение инстанции Закона, на которое они отвечают принципиально по-разному.
Старший, Андрей, выбирает путь воображаемой идентификации: он подчиняется, подыгрывает, ищет признания в глазах этой новой фигуры. Младший, Иван, становится радикальным бунтарем. Его субъективность всецело выстраивается через сопротивление избыточному, реальному, давящему присутствию Другого.
Но подлинное разрешение этой драмы, учреждающее статусы каждого из героев, происходит лишь в момент катастрофы. Отец гибнет, срывается с вышки в попытке достать непокорного сына. Разворачивается парадокс, безупречно описанный Фрейдом в Тотеме и табу: чтобы Закон вступил в силу, реальный отец должен умереть. Пока он жив, он - источник пугающего, плотского наслаждения. Лишь став мертвым, лишившись тела, он превращается в чистое означающее, в лакановское Имя-Отца.
Сцена, где братья тащат его тело к лодке, переворачивает всё. В голосе старшего, прежде послушного мальчика, вдруг звенит сталь: он интериоризировал Закон, он сам бесшовно вобрал отцовскую функцию. А младший-бунтарь проваливается в растерянность: исчез его реальный антагонист, а вместе с ним и единственная опора для протеста. В этой точке происходит взаимное порождение: смерть отца парадоксально утверждает его символический статус и одновременно дает строгие координаты сыновьям. Субъект рождается в тот момент, когда Другой признает нехватку.
И вот государство, пытаясь осуществлять акты номинации, формально претендует на роль Большого Другого, той самой инстанции, которая размечает места в бытии и наделяет субъектов именами. Присваивая стигму “иноагента”, государственная машина как бы произносит свое собственное деспотичное: Я твой отец, я определяю твое место.
Но если в кинематографическом пространстве отец, расставаясь с жизнью, учреждал Символический порядок, то современная власть наотрез отказывается переходить в регистр символического. Она действует не как Мертвый Отец, умиротворяющий (!) структуру, а как фрейдовский отец первобытной орды - ревнивый, параноидальный, цепляющийся за свое присутствие и требующий абсолютного подчинения.
Психоаналитическая логика непреклонна: подлинное Господское означающее не нуждается в еженедельном подтверждении списков. Оно действует невидимо и структурирует поле самим фактом своего существования. Когда же власть судорожно и навязчиво штампует ярлыки, этот акт номинации начинает работать против нее самой. Означающее иностранный агент изначально призвано дискредитировать и исключить субъекта. Но на деле оно вскрывает кастрацию самого государственного аппарата.
В этой бесконечной раздаче имен государство стремительно сползает из регистра Символического Закона в регистр Воображаемого соперничества. Власть превращается в гротескную фигуру Короля Убю из пьесы Альфреда Жарри - смешную, жестокую, но лишенную символического веса. Именуя режиссера агентом другого, власть бессознательно выбалтывает собственную нехватку и тревогу: она расписывается в том, что сама больше не является для него Большим Другим.
Отец в Возвращении оплатил свой мандат собственной жизнью, и именно эта утрата сделала его Закон подлинным. Современное же государство пытается утвердить Закон, любой ценой сохраняя за собой полноту наслаждения и не поступаясь ничем. И именно поэтому его именование выглядит всё более нелепо, дискредитируя саму инстанцию Закона с каждым новым произнесенным именем.
Забавно, что это ещё и день выборов, то есть взаимного признания…