Дума о Думе и Яхве
Москва, восьмичасовая очередь, растянувшаяся вдоль набережной к мощам Спиридона Тримифунтского. Картина, на первый взгляд, кажется феноменом сугубо религиозным. Десятки тысяч людей стоят не за покаянием или спасением, а за решением земных, предельно конкретных проблем: закрыть ипотеку, выиграть суд, раздать долги...
С точки зрения строгого теологического канона это выглядит парадоксом, почти регрессом к язычеству. В монотеизме субъект должен обращаться непосредственно к Богу, а мощи святых призваны служить лишь прозрачным окном для этой связи. Сама идея, что у святых есть узкая “специализация” - один ведает здоровьем, другой сделками с недвижимостью, - прямо противоречит универсальности монотеизма. Кажется, будто перед нами деградация, уход в идолопоклонство.
Но психоанализ требует перевернуть эту оптику. Подобное магическое мышление - не следствие невежества, а фундаментальный механизм защиты. Чистый монотеизм структурно невыносим для субъекта. Абсолютный Бог - это Большой Другой, лишенный нехватки, чье желание непостижимо. Встреча с ним напрямую - вызывает парализующую тревогу. Оказаться один на один с Абсолютом и предъявить ему свою частную, бытовую просьбу - значит столкнуться с пугающей пустотой, с безразличием инстанции, не ведущей счет человеческим потребностям.
Чтобы спастись от этой тревоги, субъект расщепляет Большого Другого, низводя его до “нижней инстанции”. Мощи перестают быть святыней в классическом смысле и становятся тем, что Жак Лакан в XVII семинаре назвал латузой (lathouse) - сакральным гаджетом. Это продукт, у которого есть понятный пользовательский интерфейс и конкретный функционал. К нему обращаются не для того, чтобы приобщиться к вечности, а чтобы им воспользоваться, заткнуть зияние собственной нехватки.
Но почему этот гаджет требует таких суровых физических издержек? Восемь часов на холоде, боль в ногах, изнеможение. Парадокс в том, что эта телесная жертва нужна вовсе не святому - она жизненно необходима самому субъекту. Отдавая кусок своего наслаждения, терпя лишения, невротик конструирует Другого, с которым возможен торг. Очередь - это попытка вписать сакральное в строгую бухгалтерию: жертва конечна, измерима и призвана гарантировать “чудо” как справедливую сдачу в симметричном бартере. Эта экономика спасает от худшего - от подозрения, что на том конце провода никого нет.
Именно в этой точке метафизическая конструкция неожиданно смыкается с политической. Массовое стояние в очереди день в день совпало с другим событием - выборами в Государственную Думу. То, что кажется случайностью хронографа, на деле обнажает истинную природу современного социального невроза.
В норме тревога субъекта, связанная с материальной нехваткой, должна адресоваться политическому Другому - государству. Но сегодня этот Другой воспринимается как Воображаемый Яхве - Темный Бог, наделенный чистым, бескомпромиссным аппетитом. От него бесполезно просить что-то взамен, с ним невозможен социальный контракт. Голосование в этих условиях лишается статуса политического акта, это лишь “демонстрация сплоченности и согласия”. Оно превращается в чистое, пустое подношение этому Темному Богу. Субъект отдает свой голос без всякой надежды на ответ, с единственной целью - умилостивить Яхве, чтобы “всё оставалось как было”. Это триумф глубокой политической пассивности, добровольное согласие на то, что Власть глуха.
Столкнувшись с этим глухим и пугающим политическим Абсолютом, общество совершает классическое психоаналитическое смещение. Требование (demande) полностью изымается из политического поля и переносится в поле магическое. Многокилометровая очередь к святыне - это буквальное, пространственное закрепощение этой пассивности.
Когда реальным политическим институтам больше невозможно ничего делегировать, когда политическое действие вырождается в ритуал умиротворения Воображаемого Яхве, святой парадоксальным образом становится идеальным и единственно рабочим “одномандатником”. Именно к нему, спасаясь от невыносимого равнодушия государства, выстраивается очередь тех, кто всё еще нуждается в иллюзии, что их голос имеет вес и может быть услышан.
Москва, восьмичасовая очередь, растянувшаяся вдоль набережной к мощам Спиридона Тримифунтского. Картина, на первый взгляд, кажется феноменом сугубо религиозным. Десятки тысяч людей стоят не за покаянием или спасением, а за решением земных, предельно конкретных проблем: закрыть ипотеку, выиграть суд, раздать долги...
С точки зрения строгого теологического канона это выглядит парадоксом, почти регрессом к язычеству. В монотеизме субъект должен обращаться непосредственно к Богу, а мощи святых призваны служить лишь прозрачным окном для этой связи. Сама идея, что у святых есть узкая “специализация” - один ведает здоровьем, другой сделками с недвижимостью, - прямо противоречит универсальности монотеизма. Кажется, будто перед нами деградация, уход в идолопоклонство.
Но психоанализ требует перевернуть эту оптику. Подобное магическое мышление - не следствие невежества, а фундаментальный механизм защиты. Чистый монотеизм структурно невыносим для субъекта. Абсолютный Бог - это Большой Другой, лишенный нехватки, чье желание непостижимо. Встреча с ним напрямую - вызывает парализующую тревогу. Оказаться один на один с Абсолютом и предъявить ему свою частную, бытовую просьбу - значит столкнуться с пугающей пустотой, с безразличием инстанции, не ведущей счет человеческим потребностям.
Чтобы спастись от этой тревоги, субъект расщепляет Большого Другого, низводя его до “нижней инстанции”. Мощи перестают быть святыней в классическом смысле и становятся тем, что Жак Лакан в XVII семинаре назвал латузой (lathouse) - сакральным гаджетом. Это продукт, у которого есть понятный пользовательский интерфейс и конкретный функционал. К нему обращаются не для того, чтобы приобщиться к вечности, а чтобы им воспользоваться, заткнуть зияние собственной нехватки.
Но почему этот гаджет требует таких суровых физических издержек? Восемь часов на холоде, боль в ногах, изнеможение. Парадокс в том, что эта телесная жертва нужна вовсе не святому - она жизненно необходима самому субъекту. Отдавая кусок своего наслаждения, терпя лишения, невротик конструирует Другого, с которым возможен торг. Очередь - это попытка вписать сакральное в строгую бухгалтерию: жертва конечна, измерима и призвана гарантировать “чудо” как справедливую сдачу в симметричном бартере. Эта экономика спасает от худшего - от подозрения, что на том конце провода никого нет.
Именно в этой точке метафизическая конструкция неожиданно смыкается с политической. Массовое стояние в очереди день в день совпало с другим событием - выборами в Государственную Думу. То, что кажется случайностью хронографа, на деле обнажает истинную природу современного социального невроза.
В норме тревога субъекта, связанная с материальной нехваткой, должна адресоваться политическому Другому - государству. Но сегодня этот Другой воспринимается как Воображаемый Яхве - Темный Бог, наделенный чистым, бескомпромиссным аппетитом. От него бесполезно просить что-то взамен, с ним невозможен социальный контракт. Голосование в этих условиях лишается статуса политического акта, это лишь “демонстрация сплоченности и согласия”. Оно превращается в чистое, пустое подношение этому Темному Богу. Субъект отдает свой голос без всякой надежды на ответ, с единственной целью - умилостивить Яхве, чтобы “всё оставалось как было”. Это триумф глубокой политической пассивности, добровольное согласие на то, что Власть глуха.
Столкнувшись с этим глухим и пугающим политическим Абсолютом, общество совершает классическое психоаналитическое смещение. Требование (demande) полностью изымается из политического поля и переносится в поле магическое. Многокилометровая очередь к святыне - это буквальное, пространственное закрепощение этой пассивности.
Когда реальным политическим институтам больше невозможно ничего делегировать, когда политическое действие вырождается в ритуал умиротворения Воображаемого Яхве, святой парадоксальным образом становится идеальным и единственно рабочим “одномандатником”. Именно к нему, спасаясь от невыносимого равнодушия государства, выстраивается очередь тех, кто всё еще нуждается в иллюзии, что их голос имеет вес и может быть услышан.