Об условности психического аппарата
Обычная интуиция предлагает следующую картину: существует человеческая психика, некий психический аппарат. Различные теории спорят о его устройстве, а различные психотерапии предлагают методы доступа к нему и воздействия на него. Аппарат предшествует методу, метод подбирается к уже существующему объекту. Более того, даже многие начинающие психологи выбирают тот или иной метод именно потому, что им приглянулся психический аппарат, описываемый той или иной школой.
Чтение заключительной главы “Исследований истерии” Фрейда позволяет поставить эту последовательность под вопрос. Здесь Фрейд выстраивает представление о психической организации из трудностей, возможностей и событий самой лечебной работы. Сопротивление обнаруживается при попытке вспомнить и сказать, глубина материала определяется трудностью продвижения, связи между воспоминаниями выявляются в ходе их развёртывания. Пространство аппарата приобретает свои свойства в координатах этого опыта.
Сам Фрейд останавливается перед вопросом: не переносим ли мы порядок, полученный после анализа, назад, во время болезни? Эта оговорка нарушает кажущуюся очевидность того, что анализ лишь раскрывает заранее организованное содержимое.
Отсюда моя гипотеза: психический аппарат в том виде, в каком его концептуализирует Фрейд, неотделим от психоанализа и в определённом смысле является его следствием. Это психика, как бы погружённая в аналитический опыт, или, рассматриваемая в его кооодинатах. Её описываемое устройство несёт на себе условия, при которых она становится доступной: речь пациента, слушание аналитика, его вмешательства, возникающие препятствия и способы их прохождения.
Я предлагаю распространить эту перспективу и на дальнейшее развитие теории, вплоть до поздних топологических построений Лакана. Читать их как модели психического, вовлечённого в аналитический опыт: спрашивать, какие отношения, разрывы, возвращения и невозможности клинической работы получают в них формальное выражение. Тогда топология требует от нас всякий раз находить её связь с тем, что происходит в анализе. Без этой связи она рискует превратиться в геометрию, которую мы произвольно накладываем на человека.
В таком прочтении этот ранний текст Фрейда учит нас пользоваться всем последующим теоретическим аппаратом. Пользоваться понятием - значит уметь восстановить его необходимость в опыте. Какое затруднение заставляет его ввести? Какое различие оно позволяет провести? Что благодаря ему становится возможным услышать или сделать?
Бессознательное, вытеснение и перенос тогда теряют статус самоочевидных данностей, которые достаточно назвать, чтобы обнаружить в любом случае. Что позволяет говорить здесь о вытеснении? Что отличает проявление бессознательного от нашего предположения о нём? На каком основании происходящее между пациентом и аналитиком мы называем переносом? Наконец: кто сказал, что то, чем вы занимаетесь в кабинете - это психоанализ, и это о бессознательном?
Можно представить работу, чертовски похожую на психоанализ: встречи, кушетка, рассказы о детстве, интерпретации. При этом перечисленные процессы могут так и не получить в ней различимого выражения. Их ненаблюдаемость ещё не доказывает отсутствия, однако ссылка на теорию не заменяет демонстрации того, как они действуют.
Поэтому я рискнул бы усилить формулу: психическое в том виде, в каком о нём пишут Фрейд и затем Лакан - следствие усилия аналитика, его клинической работы. Речь не о том, что аналитик произвольно создаёт психику пациента. Его работа участвует в возникновении того опыта, в котором психическое получает именно такую артикуляцию. На аналитике лежит ответственность за условия, позволяющие этому произойти, а результат заранее не гарантирован.
Теория сохраняет смысл, пока мы можем проделать обратный путь: от модели - к работе, благодаря которой она возникла. Иначе мы заранее помещаем понятия в психический аппарат, а затем принимаем собственный способ описания случая за доказательство их существования.
Обычная интуиция предлагает следующую картину: существует человеческая психика, некий психический аппарат. Различные теории спорят о его устройстве, а различные психотерапии предлагают методы доступа к нему и воздействия на него. Аппарат предшествует методу, метод подбирается к уже существующему объекту. Более того, даже многие начинающие психологи выбирают тот или иной метод именно потому, что им приглянулся психический аппарат, описываемый той или иной школой.
Чтение заключительной главы “Исследований истерии” Фрейда позволяет поставить эту последовательность под вопрос. Здесь Фрейд выстраивает представление о психической организации из трудностей, возможностей и событий самой лечебной работы. Сопротивление обнаруживается при попытке вспомнить и сказать, глубина материала определяется трудностью продвижения, связи между воспоминаниями выявляются в ходе их развёртывания. Пространство аппарата приобретает свои свойства в координатах этого опыта.
Сам Фрейд останавливается перед вопросом: не переносим ли мы порядок, полученный после анализа, назад, во время болезни? Эта оговорка нарушает кажущуюся очевидность того, что анализ лишь раскрывает заранее организованное содержимое.
Отсюда моя гипотеза: психический аппарат в том виде, в каком его концептуализирует Фрейд, неотделим от психоанализа и в определённом смысле является его следствием. Это психика, как бы погружённая в аналитический опыт, или, рассматриваемая в его кооодинатах. Её описываемое устройство несёт на себе условия, при которых она становится доступной: речь пациента, слушание аналитика, его вмешательства, возникающие препятствия и способы их прохождения.
Я предлагаю распространить эту перспективу и на дальнейшее развитие теории, вплоть до поздних топологических построений Лакана. Читать их как модели психического, вовлечённого в аналитический опыт: спрашивать, какие отношения, разрывы, возвращения и невозможности клинической работы получают в них формальное выражение. Тогда топология требует от нас всякий раз находить её связь с тем, что происходит в анализе. Без этой связи она рискует превратиться в геометрию, которую мы произвольно накладываем на человека.
В таком прочтении этот ранний текст Фрейда учит нас пользоваться всем последующим теоретическим аппаратом. Пользоваться понятием - значит уметь восстановить его необходимость в опыте. Какое затруднение заставляет его ввести? Какое различие оно позволяет провести? Что благодаря ему становится возможным услышать или сделать?
Бессознательное, вытеснение и перенос тогда теряют статус самоочевидных данностей, которые достаточно назвать, чтобы обнаружить в любом случае. Что позволяет говорить здесь о вытеснении? Что отличает проявление бессознательного от нашего предположения о нём? На каком основании происходящее между пациентом и аналитиком мы называем переносом? Наконец: кто сказал, что то, чем вы занимаетесь в кабинете - это психоанализ, и это о бессознательном?
Можно представить работу, чертовски похожую на психоанализ: встречи, кушетка, рассказы о детстве, интерпретации. При этом перечисленные процессы могут так и не получить в ней различимого выражения. Их ненаблюдаемость ещё не доказывает отсутствия, однако ссылка на теорию не заменяет демонстрации того, как они действуют.
Поэтому я рискнул бы усилить формулу: психическое в том виде, в каком о нём пишут Фрейд и затем Лакан - следствие усилия аналитика, его клинической работы. Речь не о том, что аналитик произвольно создаёт психику пациента. Его работа участвует в возникновении того опыта, в котором психическое получает именно такую артикуляцию. На аналитике лежит ответственность за условия, позволяющие этому произойти, а результат заранее не гарантирован.
Теория сохраняет смысл, пока мы можем проделать обратный путь: от модели - к работе, благодаря которой она возникла. Иначе мы заранее помещаем понятия в психический аппарат, а затем принимаем собственный способ описания случая за доказательство их существования.