Информационный повод:
«Россия категорически отрицает наличие у себя политзаключённых, поэтому тема их освобождения в обмен на смягчение санкций не обсуждалась» - Песков.
Замечательная логика: заключённые есть, а обсуждать их освобождение невозможно, поскольку отсутствует признанное название для предмета разговора. Человек сидит вполне материально, но вопрос о нём упирается в терминологию.
Впрочем, за конфликтом именований стоят разные дискурсы. В одном заключение служит защите государства и поддержанию порядка. В другом - человек квалифицируется как политзаключённый, и это имя позволяет поставить вопрос о преследовании и освобождении. Ставка спора - возможность определённых действий. Причём один из участников располагает ключами от камеры.
Сам заключённый в этой сцене молчит. Возможно, он говорит, пишет, протестует, но приведённая формула прекрасно обходится без его слов. Его страдание подразумевается, оправдывается или осуждается. Для продолжения спора его собственная речь как будто не нужна.
Здесь возникает аналогия с клиникой.
Человек может оказаться между несколькими готовыми объяснениями происходящего с ним: “Это для твоего блага”, “Ты просто не умеешь выстраивать границы”, У тебя травма”... Каждое объяснение распределяет роли, устанавливает причины и подсказывает “решения”. При этом вопрос о том, что происходит с самим говорящим, рискует даже не возникнуть. Достаточно здесь упомянуть всякие группы по интересам: нарушения питания, жертвы насилия и и.д.
Такие именования могут быть необходимы: иногда именно найденное слово впервые позволяет признать страдание. Но имя способно и завершить разговор, типа всё понятно, случай классифицирован, человека можно больше не слушать. Психоаналитический словарь от этого риска тоже не защищён.
Читая Фрейда, можно увидеть, как симптом получает совсем другую судьбу. Его место в жизни человека выясняется через рассказ: когда он возник, с чем связался, какие воспоминания вызывает, где речь обрывается. Привычная определённость симптома становится вопросом, ответ на который заранее не известен ни пациенту, ни аналитику. Скажу больше, само слово симптом здесь применяется часто к явлениям, которые вы не отыщите ни в одном психиатрическом руководстве.
“Позволить симптому говорить” - значит создать условия для этой работы. У симптома нет собственного голоса, как у политзаключённого - именно поэтому он таким и является: он изъят из дОлжного дискурса как мешающий элемент. Говорит человек, и в его речи происходящее с ним может получить неожиданное значение. Для этого слушающий должен допустить, что услышанное изменит его собственное понимание случая.
Политическое освобождение, конечно, не должно зависеть от способности человека рассказать о своём страдании. Но аналогия обнаруживает общую опасность: о человеке можно знать и говорить так много, что для его речи уже не останется места.
Страдание существует и без нашего признания. А вот возможность сделать его вопросом, обращённым к другому, требует условий. Иногда всё начинается с имени. Иногда - с того, что имя перестаёт быть последним словом.
«Россия категорически отрицает наличие у себя политзаключённых, поэтому тема их освобождения в обмен на смягчение санкций не обсуждалась» - Песков.
Замечательная логика: заключённые есть, а обсуждать их освобождение невозможно, поскольку отсутствует признанное название для предмета разговора. Человек сидит вполне материально, но вопрос о нём упирается в терминологию.
Впрочем, за конфликтом именований стоят разные дискурсы. В одном заключение служит защите государства и поддержанию порядка. В другом - человек квалифицируется как политзаключённый, и это имя позволяет поставить вопрос о преследовании и освобождении. Ставка спора - возможность определённых действий. Причём один из участников располагает ключами от камеры.
Сам заключённый в этой сцене молчит. Возможно, он говорит, пишет, протестует, но приведённая формула прекрасно обходится без его слов. Его страдание подразумевается, оправдывается или осуждается. Для продолжения спора его собственная речь как будто не нужна.
Здесь возникает аналогия с клиникой.
Человек может оказаться между несколькими готовыми объяснениями происходящего с ним: “Это для твоего блага”, “Ты просто не умеешь выстраивать границы”, У тебя травма”... Каждое объяснение распределяет роли, устанавливает причины и подсказывает “решения”. При этом вопрос о том, что происходит с самим говорящим, рискует даже не возникнуть. Достаточно здесь упомянуть всякие группы по интересам: нарушения питания, жертвы насилия и и.д.
Такие именования могут быть необходимы: иногда именно найденное слово впервые позволяет признать страдание. Но имя способно и завершить разговор, типа всё понятно, случай классифицирован, человека можно больше не слушать. Психоаналитический словарь от этого риска тоже не защищён.
Читая Фрейда, можно увидеть, как симптом получает совсем другую судьбу. Его место в жизни человека выясняется через рассказ: когда он возник, с чем связался, какие воспоминания вызывает, где речь обрывается. Привычная определённость симптома становится вопросом, ответ на который заранее не известен ни пациенту, ни аналитику. Скажу больше, само слово симптом здесь применяется часто к явлениям, которые вы не отыщите ни в одном психиатрическом руководстве.
“Позволить симптому говорить” - значит создать условия для этой работы. У симптома нет собственного голоса, как у политзаключённого - именно поэтому он таким и является: он изъят из дОлжного дискурса как мешающий элемент. Говорит человек, и в его речи происходящее с ним может получить неожиданное значение. Для этого слушающий должен допустить, что услышанное изменит его собственное понимание случая.
Политическое освобождение, конечно, не должно зависеть от способности человека рассказать о своём страдании. Но аналогия обнаруживает общую опасность: о человеке можно знать и говорить так много, что для его речи уже не останется места.
Страдание существует и без нашего признания. А вот возможность сделать его вопросом, обращённым к другому, требует условий. Иногда всё начинается с имени. Иногда - с того, что имя перестаёт быть последним словом.