О говорящем зеркале
У Колетт Солер в её книге о Лакановских аффектах встретилось выражение, которое заставило меня задержаться: être autrifié. Бытие, определённое через Другого, получившее от него свой облик. Солер связывает его с “двойным зеркалом”, точнее - она удваивает уже нам хорошо известное зеркалом Лакана. Итак, здесь зеркало телесного образа и “говорящее зеркало Другого” - дискурс, который выкраивает мой портрет независимо от моего согласия.
То есть, я не только вижу себя. Воображаемое не ограничено образом. Я ещё и получаю себя в словах: отстойный, слабый, исключительный, неблагодарный, тот, на кого всегда можно положиться… С этим портретом можно соглашаться или бороться. В обоих случаях он уже участвует в том, чем я для себя являюсь.
Но зачем ещё одно понятие? У нас ведь уже есть: идеальное Я, идеал Я и сверх-Я, и мы порой даже с трудом удерживаем различия между ними. Не добавляет ли говорящее зеркало путаницы? Не переименовывает ли знакомую функцию?
Но мне кажется, оно позволяет выделить нечто дополнительное, и это настоящая находка. Попробую показать это на примере, который буквально напрашивается: «Свет мой, зеркальце! скажи…»
В этой сказочной сцене можно различить несколько функций. Предлагаемое прочтение - лишь моя попытка воспользоваться мыслью Солер.
Итак, здесь, в этой сцене:
Идеальное Я - образ себя несравненно прекрасной. Та совершенная фигура, с которой хочется совпасть и которую так приятно созерцать.
Идеал Я здесь задаёт символическую точку, относительно которой этот образ получает ценность. Красота здесь становится условием признания, а превосходство над всеми (“я ль всех прекрасней?”) - мерой собственного достоинства. Вопрос зеркалу уже организован этим условием: почему столь необходимо быть именно первой?
Сверх-Я можно услышать там, где условие превращается в безжалостное требование: ты обязана (!) быть первой, никакого исключения, никакой уступки, любой ценой, даже через преступление. Это уже наша интерпретация повелительного измерения сцены. Требование не удовлетворяется однажды полученным подтверждением: первенство приходится проверять снова и снова, сцена повторяется.
А что делает говорящее зеркало? Оно отвечает. Возвращает словесное определение: ты первая - или уже нет. Идеал задаёт меру, зеркало выносит суждение о соответствии ей. Ответ может измениться, даже когда мера остаётся непоколебимой.
Именно поэтому зеркало нельзя просто отождествить с идеалом Я. Оно не обязано льстить. Оно может вернуть портрет, который невозможно вынести. Дискурс Другого определяет меня и тогда, когда его слова разрушают желанное представление о себе.
В этом я вижу новизну, добавление Солер: она выделяет саму функцию словесного отражения. Не обязательно новую психическую инстанцию, зато особый способ, которым я получаю определённость своего бытия. Видимый образ и сказанное обо мне образуют двойное зеркало. И также мы здесь видим, как воображаемое оказывается сотканным из образа и слов (привет Лакану Семинара RSI).
Однако Солер тут же обозначает предел обоих: между этим être autrifié и бессознательным субъектом существует hiatus, разрыв. Ни отражение, ни словесный вердикт не исчерпывают того, кто к ним обращается.
Зеркало может ответить, кто прекраснее всех. Но почему без этого ответа мне так трудно быть - вопрос, на который его всезнания уже недостаточно.
У Колетт Солер в её книге о Лакановских аффектах встретилось выражение, которое заставило меня задержаться: être autrifié. Бытие, определённое через Другого, получившее от него свой облик. Солер связывает его с “двойным зеркалом”, точнее - она удваивает уже нам хорошо известное зеркалом Лакана. Итак, здесь зеркало телесного образа и “говорящее зеркало Другого” - дискурс, который выкраивает мой портрет независимо от моего согласия.
То есть, я не только вижу себя. Воображаемое не ограничено образом. Я ещё и получаю себя в словах: отстойный, слабый, исключительный, неблагодарный, тот, на кого всегда можно положиться… С этим портретом можно соглашаться или бороться. В обоих случаях он уже участвует в том, чем я для себя являюсь.
Но зачем ещё одно понятие? У нас ведь уже есть: идеальное Я, идеал Я и сверх-Я, и мы порой даже с трудом удерживаем различия между ними. Не добавляет ли говорящее зеркало путаницы? Не переименовывает ли знакомую функцию?
Но мне кажется, оно позволяет выделить нечто дополнительное, и это настоящая находка. Попробую показать это на примере, который буквально напрашивается: «Свет мой, зеркальце! скажи…»
В этой сказочной сцене можно различить несколько функций. Предлагаемое прочтение - лишь моя попытка воспользоваться мыслью Солер.
Итак, здесь, в этой сцене:
Идеальное Я - образ себя несравненно прекрасной. Та совершенная фигура, с которой хочется совпасть и которую так приятно созерцать.
Идеал Я здесь задаёт символическую точку, относительно которой этот образ получает ценность. Красота здесь становится условием признания, а превосходство над всеми (“я ль всех прекрасней?”) - мерой собственного достоинства. Вопрос зеркалу уже организован этим условием: почему столь необходимо быть именно первой?
Сверх-Я можно услышать там, где условие превращается в безжалостное требование: ты обязана (!) быть первой, никакого исключения, никакой уступки, любой ценой, даже через преступление. Это уже наша интерпретация повелительного измерения сцены. Требование не удовлетворяется однажды полученным подтверждением: первенство приходится проверять снова и снова, сцена повторяется.
А что делает говорящее зеркало? Оно отвечает. Возвращает словесное определение: ты первая - или уже нет. Идеал задаёт меру, зеркало выносит суждение о соответствии ей. Ответ может измениться, даже когда мера остаётся непоколебимой.
Именно поэтому зеркало нельзя просто отождествить с идеалом Я. Оно не обязано льстить. Оно может вернуть портрет, который невозможно вынести. Дискурс Другого определяет меня и тогда, когда его слова разрушают желанное представление о себе.
В этом я вижу новизну, добавление Солер: она выделяет саму функцию словесного отражения. Не обязательно новую психическую инстанцию, зато особый способ, которым я получаю определённость своего бытия. Видимый образ и сказанное обо мне образуют двойное зеркало. И также мы здесь видим, как воображаемое оказывается сотканным из образа и слов (привет Лакану Семинара RSI).
Однако Солер тут же обозначает предел обоих: между этим être autrifié и бессознательным субъектом существует hiatus, разрыв. Ни отражение, ни словесный вердикт не исчерпывают того, кто к ним обращается.
Зеркало может ответить, кто прекраснее всех. Но почему без этого ответа мне так трудно быть - вопрос, на который его всезнания уже недостаточно.