7 октября, или раскрыть убийство, читая Фрейда
Попробую раскрыть убийство Анны Политковской с помощью Фрейда. Ключом здесь будет текст, а предметом то, что делает человеческий голос угрозой.
В четвёртой главе “Недовольства культурой” Фрейд пишет о женщинах, вступающих в противоречие с движением цивилизации. Парадокс в том, что прежде именно требования их любви участвовали в её, цивилизации, основании. Любовь удерживает людей вместе, создаёт отношения, из которых вырастает человеческое общежитие. Но культурное дело требует всё больше сил, отнимая их у этих отношений. И женщины, представляющие в этом рассуждении интересы семьи и сексуальной жизни, оказываются в оппозиции к нему.
Что здесь можно услышать в требовании любви? Позволю себе прочитать его как требование, обращённое к конкретному другому: будь со мной, ты мне нужен, наше отношение имеет значение. Цивилизация стремится включить человека в более широкую общность. Любовь же настаивает на незаменимости этого конкретного человека и этой связи. Она ставит предел возможности пожертвовать ими ради общего дела.
Но у Фрейда есть и другой путь к этой женщине, клинический. Он начал слушать женщин, чья речь доходила до него в том числе через симптом. Симптом получил значение в истории конкретного субъекта: в его желаниях, конфликтах, отношениях. То, что выглядело бессмысленным расстройством, оказалось доступно прочтению. Женщина могла сказать нечто о себе, чего господствующее знание о ней ещё не знало, более того ,оно ему противилось.
Именно здесь я вижу связь между требованием любви и знанием. Симптом свидетельствует о том, что личное не растворяется в предписанной роли. Можно объяснить женщине, кем ей следует быть, чего желать и ради чего жить. Но её симптом обнаруживает, что это объяснение не исчерпывает её существования. И Фрейд прислушался к этому несоответствию.
Отсюда я и предлагаю перейти к Политковской. Это переход между разными областями, а не диагноз: меня интересует судьба речи, которая делает слышимым то, чему установленный порядок не предоставил места. Власть, имеющая, как они говорят, “цивилизационный проект”, претендует определять смысл происходящего: какое насилие следует считать защитой, какие жертвы - необходимыми, какое молчание - согласием. Она занимает место Другого, от имени которого всё получает своё объяснение.
Но, появляется голос, рассказывающий о конкретном (!) человеке. О том, что с ним сделали. О его боли, страхе, унижении. И объяснение перестаёт сходиться. За защитой обнаруживается насилие; за законом - произвол. Страдание, которому отвели место неизбежной издержки, обретает речь.
В моей попытке “раскрытия” Политковская занимает именно это место. Она знает, и делает известным, то, что цивилизационный проект не способен вместить. Это знание обнаруживает неполноту Другого, его коррумпированность: его слова не исчерпывают происходящего и не гарантируют правды.
Женщина становится угрозой там, где от неё требуют поддерживать этот рассказ, а она предъявляет ему то, что знает. Требование любви возвращается к цивилизации неудобным вопросом: что вы делаете с людьми? Человек, ради которого будто бы строится общее благо, предъявляет этому благу своё страдание. И оказывается помехой.
Так я предлагаю прочитать убийство: как попытку устранить вместе с говорящей то противоречие, которому она дала голос.
Фрейд начал слушать там, где симптом нарушал установленное знание о человеке. В этой художественной сцене убийство совершает обратный жест: заставляет замолчать человека, чья речь нарушает установленное знание о мире.
Попробую раскрыть убийство Анны Политковской с помощью Фрейда. Ключом здесь будет текст, а предметом то, что делает человеческий голос угрозой.
В четвёртой главе “Недовольства культурой” Фрейд пишет о женщинах, вступающих в противоречие с движением цивилизации. Парадокс в том, что прежде именно требования их любви участвовали в её, цивилизации, основании. Любовь удерживает людей вместе, создаёт отношения, из которых вырастает человеческое общежитие. Но культурное дело требует всё больше сил, отнимая их у этих отношений. И женщины, представляющие в этом рассуждении интересы семьи и сексуальной жизни, оказываются в оппозиции к нему.
Что здесь можно услышать в требовании любви? Позволю себе прочитать его как требование, обращённое к конкретному другому: будь со мной, ты мне нужен, наше отношение имеет значение. Цивилизация стремится включить человека в более широкую общность. Любовь же настаивает на незаменимости этого конкретного человека и этой связи. Она ставит предел возможности пожертвовать ими ради общего дела.
Но у Фрейда есть и другой путь к этой женщине, клинический. Он начал слушать женщин, чья речь доходила до него в том числе через симптом. Симптом получил значение в истории конкретного субъекта: в его желаниях, конфликтах, отношениях. То, что выглядело бессмысленным расстройством, оказалось доступно прочтению. Женщина могла сказать нечто о себе, чего господствующее знание о ней ещё не знало, более того ,оно ему противилось.
Именно здесь я вижу связь между требованием любви и знанием. Симптом свидетельствует о том, что личное не растворяется в предписанной роли. Можно объяснить женщине, кем ей следует быть, чего желать и ради чего жить. Но её симптом обнаруживает, что это объяснение не исчерпывает её существования. И Фрейд прислушался к этому несоответствию.
Отсюда я и предлагаю перейти к Политковской. Это переход между разными областями, а не диагноз: меня интересует судьба речи, которая делает слышимым то, чему установленный порядок не предоставил места. Власть, имеющая, как они говорят, “цивилизационный проект”, претендует определять смысл происходящего: какое насилие следует считать защитой, какие жертвы - необходимыми, какое молчание - согласием. Она занимает место Другого, от имени которого всё получает своё объяснение.
Но, появляется голос, рассказывающий о конкретном (!) человеке. О том, что с ним сделали. О его боли, страхе, унижении. И объяснение перестаёт сходиться. За защитой обнаруживается насилие; за законом - произвол. Страдание, которому отвели место неизбежной издержки, обретает речь.
В моей попытке “раскрытия” Политковская занимает именно это место. Она знает, и делает известным, то, что цивилизационный проект не способен вместить. Это знание обнаруживает неполноту Другого, его коррумпированность: его слова не исчерпывают происходящего и не гарантируют правды.
Женщина становится угрозой там, где от неё требуют поддерживать этот рассказ, а она предъявляет ему то, что знает. Требование любви возвращается к цивилизации неудобным вопросом: что вы делаете с людьми? Человек, ради которого будто бы строится общее благо, предъявляет этому благу своё страдание. И оказывается помехой.
Так я предлагаю прочитать убийство: как попытку устранить вместе с говорящей то противоречие, которому она дала голос.
Фрейд начал слушать там, где симптом нарушал установленное знание о человеке. В этой художественной сцене убийство совершает обратный жест: заставляет замолчать человека, чья речь нарушает установленное знание о мире.