Политолог и директор медиа-проекта @Rе: Russia Кирилл Рогов написал у себя в фейсбуке о «Светотени» Даниэля Кельмана.

Рогов почти не затрагивает сюжет романа — историю великого кинорежиссера Георга Вильгельма Пабста, который в конце 1930-х был вынужден вернуться из эмиграции в Третий рейх и там сотрудничать с нацистским режимом. Вместо этого он пишет о том, как устроена проза Кельмана — о ее ритме, сочетании кинематографической оптики с длинными внутренними монологами и той удивительной легкости, которая рождается из этой сложной конструкции.

Я пережил ренессанс старого чувства — ощущения прозы как открытия новых «тактильных» переживаний, — читая «Светотень» Кельмана. Когда читаешь, и думаешь: ну да, да, конечно именно так это и должно быть описано, и как же никто раньше не догадался так писать! Как будто держишь в руках какой-то очень приятный предмет, например, бильярдный шар, и получаешь от его веса, формы и поверхности удовольствие, но все это еще где-то внутри тебя, где-то посередине между животом и горлом.

Первый уровень очевиден — роман о режиссере представляет собой как бы запись воображаемого фильма, им самим о себе снятом. Шедевр же состоит в том, что большая часть романа построена на несобственно прямой речи, т.е. незаковыченных как бы монологах героев, что как бы противоречит первому уровню: в норме фильмы не состоят из внутренних монологов. И этот фильм не состоит. Но внутри монолога окружающая героя действительность подчинена тем приемам выстраивания планов и киносцен, которые здесь же и описываются в работе главного героя книги. Взгляд внутренних монологов героев является проекцией режиссерского зрения.

И вся эта сложная конструкция производит впечатление абсолютной легкости. Как будто иначе просто и нельзя. И странно только, что все мы так раньше не видели мир — ведь что может быть естественнее и ближе к правде?

Читал я по-русски в реально изумительном переводе Александры Берлиной. Сама она пишет о заглавии. По-немецки «Lichtspiel», но это не только игра света, но и немецкое название раннего кинематографа. Она обдумывала вариант «Синема». «Светотень» лучше в проекции на сюжет — о котором ничего не говорю, но который принесет читателю — уехавшему и не уехавшему — свою, отдельную область открытий и сильных переживаний и достоин отдельного разбора. Однако «Светотень» теряет важную часть оригинального заглавия — функцию метаописания. Конкурирующий вариант мог бы быть «Кинопленка», он теряет метафорическое напряжение тематики, но зато оттеняет сюжетный контрапункт.

«Светотень» Даниэля Кельмана — на платформе 24.