Аркадий был невероятно чуток к языку, к его обертонам и безмолвию, к его изменчивым, эфемерным формам — «раскаленному туману стрекоз». Его письмо ткется из ветреной мглы и солнечной дымки языка, подхватывая малейшую вибрацию ритма в этимологических перекличках, обнаруживая проблеск угасшего желания в отголоске слова.

Для Хеджинян сознание — это тревога, проявляющаяся и крепнущая по мере того, как «жизнь» скользит по его краю, а знание никогда не является высказанной в полноте сущностью, но всегда предстает частью целого, из-за горизонта которого «любовь ведет поиски того, что может проти-востоять разделению».