Red Chamber

Кан Мин Ён "Цветочница" / Plant Lady by Minyoung Kang

Одинокая кореянка Юхи увольняется с офисной работы, чтобы открыть магазин растений на тихой улочке спального района. Несмотря на предупреждения знакомых о том, что, с финансовой точки зрения, затея гиблая, девушка с фанатичным усердием и заботой расставляет монстеры и петунии, разбивает во дворе ботанический сад и подкармливает бездомных кошек. Усилия не пропадают втуне: магазин вирусится в социальных сетях и привлекает посетительниц со всего города; Юхи начинает платно консультировать онлайн по вопросам флоры и даже получает первого корпоративного клиента на растительный дизайн. Казалось бы, жизнь налаживается, но, увы, кроме женщин, растений и котов, в Корее существуют мужчины, которые не проявляют должного уважения ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим, а порой и распускают руки по отношению ко всем перечисленным; так что Юхи ничего не остается, как начать перерабатывать абьюз в удобрения.

"Цветочница" молодой корейской писательницы Кан Мин Ён – триллер в жанре экстремального феминизма: героиня, травмированная буллингом в старшей школе, вооружается садовым инструментом и ядовитыми плодами, чтобы буквально превращать надоедливых мужчин округи в перегной для любимого сада по заявкам отчаявшихся клиенток, пока не самый проницательный следователь местной полиции болтается вокруг да около.

Короткий роман написан в динамичной, кинематографичной манере, будто специально под экранизацию, куда уже вписана отсылка к "Фарго", и снабжен интервью с писательницей, где она признается в любви к жанру хоррор. Садово-криминальные мотивы отсылают и к недавнему "Методу исключению": но там, где у Пака герой среднего класса и среднего возраста закапывал конкурентов ради сохранения места под солнцем при позднем капитализме; героиня Кан, чуждая всякой интерсекциональности, исключает лишь по гендерному признаку и только для того, чтобы ее и ее подопечных наконец оставили в покое. Как часто бывает в корейской культуре, быстро оказывается, что насилие – это выход, и, если не единственный, то самый эффективный. В интервью Кан Мин Ён признается, что хотела бы, чтобы где-нибудь действительно существовала такая Юхи, которая могла бы в случае чего придти и молча поправить всё. Не слишком считаясь с сопутствующим ущербом.

#книжныйугол

Ситуация в китайской культуре 2020х: Мао Цзянь против Каратани #1

Будто бы специально под обсуждение конца литературы по Каратани в NLR вышла программная статья Мао Цзянь о ситуации в китайской культуре в 2020х (спасибо Александру, который поделился ссылкой в комментариях).

Сначала суммируем её тезисы:

- Микродрамы (в RC обсуждали их здесь) – определяющая художественная форма в Китае настоящего момента. Их характеризует высокая скорость повествования и многочисленность сюжетных поворотов. В этом смысле их можно рассматривать вместе с другими формами, появившимися в последние 20 лет турбо-изменений, урбанизации и модернизации в стране: самоизданные веб-романы в множестве частей, динамически изменяемые в ответ на комментарии читателей; пользовательские стримы и короткие видео. Вся это культура часто критикуется как брейнрот и симптом деградации ментального здоровья и дефицита внимания. Однако Мао Цзянь предлагает альтернативную точку зрения.

- Микродрамы суть лишь позднейшая манифестация более длительного и фундаментального культурного феномена. Даже формы исторически "высокой" культуры, включая авангардную литературу, в Китае выбирают сравнимые с микродрамами стратегии скорости и действия. В англоязычном литературоведении по отношению к книгам Пинчона, Рушди, Фостера Уоллеса, Зэди Смит как оппозиционным к шоку Тэтчер-Рейгана иногда используется термин "истерический реализм": это тексты как машины постоянного движения, преследование витальности любой ценой. Подобная "истерия" может быть распознана и в современной китайской литературе и искусстве.

- В последние 20 лет в китайской литературе сюжет доминирует над атмосферой, события над психологией, глаголы над прилагательными. Это наглядно демонстрирует эволюция текстов Юй Хуа и Сунь Ганьлу с 80х по сей день. Начиная с 2010х лавина событий и глаголов обрушилась в тексты "престижных" авторов. В качестве примеров Мао Цзянь приводит многие книги, рецензии на которые есть в RC: "Седьмой день" и "Вэньчэн" Юй Хуа, "Лебединый отель" Чжан Юэжань, "Цветение" Цзинь Юйчэн, а также дунбэйский ренессанс Шуан Сюэтао, Бань Юй, Чжэн Чжи.

- Китайский роман привел себя в соответствие с турбо-ускорением Китая 21 века. С разгоном нарратива изменилось и отношение персонажей с пространством: они покинули пределы своего внутреннего мира и вернулись на сцену общественной жизни, на улицы и в переулки. Также увеличилось количество героев: романы начали предлагать огромные сети семей, рабочих коллективов, сообществ. Так китайская литература реконструирует социальное целое в эру фрагментации. Эта тенденция может быть интерпретирована как культурное возвращение к совместному усилию китайских писателей картографировать нацию после основания КНР.

- На Западе героические фильмы сегодня как правило оперируют по нарративной модели из видеоигр "очистки уровня": индивидуальные игроки преодолевают ряд препятствий, чтобы попасть на следующий уровень. В отличие от них, самые популярные китайские культурные продукты (фильмы, игры, книги) используют нарративную форму "победить Босса". Боссом Мао Цзянь называет вершину системы в целом, C-позицию (С = capital или command). С этим же связан другой сюжетный тренд – уход героев "в темную зону" в отношении доминирующего порядка или закона: так против C-позиции формируется B-альянс (b = bravery, blackness, beauty). Мао Цзянь видит "почернение" "против Босса", вызов текущему космологическому порядку в самых популярных китайских культурных продуктах: "Нэчжа-2" и видеоигре Black Myth: Wukong. В них герои используют маоистские партизанские техники, а также происходит объединение сил людей, демонов (яогуэй) и бессмертных для противодействия Небесной канцелярии.

- В сегодняшней китайской критике доминирует дискурс о поколений танпин, лежащих плашмя атомизированных индивидов, отказывающихся работать, а иногда и покидать спальню. Мао Цзянь предлагает контр-нарратив взрыва глаголов и возвращения онтологии действия, переизобретение B-позицией условий собственной исторической возможности.

После Нобеля в какой-то момент на домашнем книжном рынке в топ20 бестселлеров 15 книг были книгами Хан Канг; то есть вся страна читала только одну авторку.

Кей-литература наконец стала мировой, но перестала ли она быть менее мертвой в смысле Каранати? Чо Ён Иль не проговаривает это напрямую (хотя, очевидно, имеет в виду): кей-литература без всякого сопротивления воспроизводит текущую конфигурацию триады капитализм-государство-нация с доминированием товарного способа обмена.

О "Конце современной литературы" в Корее

В издание "Конца современной литературы" Каратани включено любопытное эссе критика Чо Ён Иля о корейской литературной ситуации:

- В Корее, в отличие от Японии, "Конец современной литературы", точнее одноименная лекция 2003 года, вызвала крайне бурную реакцию. Как ни странно, это самая влиятельная в Корее работа Каратани по сей день. В момент выхода реакция корейского литературного сообщества была болезненной и протестной в духе "мы готовились четыре года к Олимпиаде, а ее взяли и отменили".

- Современная корейская литература начала оформляться под японской оккупацией, и ее медиумом был японский язык. Японская литература долгое время не была для корейцев зарубежной. Современная корейская литература – это трансплантация западных литературных форм через японскую литература, которая их уже интернировала. После освобождения Кореи этот факт усиленно вытеснялся во фрейдистском ключе; всё японское было долгое время запрещено. Корейское литературоведение с 1945 и до 1990х полностью игнорировало японское влияние.

- Объявить конец современной литературы Каратани подтолкнула именно ситуация в Корее: в 1990х ему казалось, что в Корее литература всё ещё сохраняет социальную функцию и витальность; но уже в начале нулевых ему стало ясно, что и здесь со специфической важностью романа покончено. Корейские критики восприняли эту декларацию как своего рода предательство; из-за прекарного состояния литературы того времени, им очень хотелось одобрения зарубежных авторитетов. В 1980х корейская литература была частью студенческого и рабочего движений, а литературные критики занимались социальными науками и исходили из возможности изменения общества с помощью текстов; но в девяностые ситуация изменилась: вера в политическую функцию романа испарилась, а простые корейские читатели предпочитали развлекаться с помощью переводов Мураками (которые сначала прошли незамеченными, но стали набирать популярность после скандала с плагиатом из Мураками одного из корейских авторов).

- В конце девяностых литературный ландшафт в Корее резко поменялся благодаря феномену "мировой литературы": издательским сериям относительно небольшого количества глобальных бестселлеров ("Полная серия мировой литературы"), которые завоевали большую часть книжного рынка. Соответственно, поменялось и отношение к корейским писателям: теперь от них требовалось не менять корейское общество или даже отражать его, но сделать "глобальный продукт". Первой ласточкой стала книга Син Кён Сук "Пожалуйста, позаботься о маме" – успех романа праздновался как успех Самсунга на мировом рынке смартфонов (любопытно, что тут тоже разгорелся скандал о плагиате Син Кён Сук с японского автора – с Мисимы). "Вегетарианка" Хан Канг стала вторым успешным кейсом, и в каждом случае успех корейских писателей в Корее реимпортировался с запада: люди начинали читать то, что сначала получало признание за рубежом.

- Глобализация корейской литературы получила полную государственную поддержку. Было решено, что для выживания корейская литература должна стать кей-литературой по аналогии с кей-попом, то есть мировой литературой. Практически все случаи мировой популярности корейских книг были результатом целенаправленной государственной политики через созданный в 2001 институт Literature Translation Institute of Korea в рамках нормативного акта по продвижению литературы. Этот институт занимается подготовкой переводчиков, платит гонорары выше рыночных за переводы корейских текстов, покрывает издательские затраты, обеспечивает нулевой риск издания корейских книг зарубежным издетелям.

- Корея двадцать лет демонстрировала болезненную фиксацию на Нобелевской премии по литературе будто приз не индивидуальный, а национальный. Были слухи о лоббизме в Швеции, и "чудо" действительно произошло. Когда Хан Канг получила Нобеля, LTI Korea опубликовал отчет, из которого выяснялось, что на на продвижение ее книг на мировом рынке было потрачено около миллиона долларов гос средств.

Кодзин Каратани "Конец современной литературы"

В Verso с многочисленными комментариями вышло новое издание классического эссе Каратани 2005 года "Конец современной литературы", после которого он завязал с литературной критикой и занялся структурой мировой истории и способами обмена. Помимо оригинального текста, книга содержит десяток любопытных статей-реакций, контекстуализирующих Каратани и полемизирующих с ним с разных позиций от корейского проекта К-литературы до AI-романов.

Ключевые тезисы самого эссе:

- Конец современной литературы не означает переход к какой-то другой литературе постмодерна или полное исчезновения литературы как таковой. Он означает исчезновение специфической ценности и значения, которые приписывались литературе в Новое время. Вероятно, "современную литературу" здесь корректнее переводить как "литературу модерна", но при этом не путать с модернистким романом в узком смысле экспериментальных романов начала 20 века, которые Каратани считает реакцией на реализм кино.

- Литература модерна значит роман. Таким образом, конец современной литературы есть конец специфической роли романной формы.

- Когда умер роман? В Японии, по Каратани, в конце 1980х. На западе – чуть раньше, в Корее – чуть позже. Последней выжившей оставалась литература меньшинств, о чем свидетельствовали такие феномены, как Исигуро и Рушди, афроамериканское и феминистское письмо, однако, по Каратани, они уже не способны распространить своё влияние на всё общество (и, значит, тоже не очень живые).

- Когда появился современный роман? На Западе – в 18 веке с возникновением эстетики, в Японии – в период Мэйдзи. Это не означает, что романов до того в принципе не существовало, но они не имели этического бремени романа модерна, служили, прежде всего, для развлечения. В период Эдо романы печатались с картинками и читались вслух. Интроверсивный роман модерна, напротив, сделан для чтения в тишине.

- Литература модерна реалистична и романтична в том смысле, что базируется на романтической идее ценности чувств и эмоций и воображения как медиации между ними и интеллектуальными и моральными способностями. До романтизма воображение воспринималось негативно, как порождающее иллюзии. Литература приобрела особую важность именно после признания креативной силы воображения. Подобная романтическая идея, без всякого влияния собственно немецкого романтизма, появилась и в Японии, что видно у Мотоори Норинаги. Каратани объясняет такую синхронию схожими историческими обстоятельствами подъема класса буржуазии, когда роман был переоткрыт как нечто, что может быть эпистемологически и морально истиннее философии или религии.

- Роман модерна сыграл важную роль в формировании наций как воображаемых сообществ и установлении национальных языков (точнее специфическом переводе мировых языков на национальные языки), стал фундаментом сообщества сочувствия, смог объединить разные социальные классы. Сегодня роман уже не нужен для конструирования наций; и литература не противостоит глобализму, как, например, религиозный фундаментализм.

- Литература модерна, словами Сартра, есть субъективность общества в перманентной революции. Когда революционная политика становилась слишком консервативной, именно литература брала на себя функцию изменения мира (хотя бы воображаемого и внутреннего), сопротивлялась капиталистическому превращению в товарную форму.

- Сегодня литература возвращается к чистому развлечению. Роман модерна был историческим продуктом и уже исполнил свою историческую роль. В частности, сегодняшняя популярность манги в Японии – возвращение к литературе Эдо с картинками.

- Процессы капитализма, нации и государства никуда не делись, однако литература уже не служит ни их формированию, ни сопротивлению им. Ее место должны занять другие жизненные практики.

#книжныйугол