Роман Михайлов, "Улица Космонавтов" (авторский файл, 2012 г.)
Раннюю прозу Михайлова почему-то не издавали в виде традиционных бумажных книг, и это странно, так как “Улица Космонавтов” ничуть не хуже “Ягод” или “Праздников”. Хотя оперировать понятиями “лучше” или “хуже” в отношении текстов РМ - дело совершенно бессмысленное. Если вы услышали его интонацию хотя бы один раз и приняли её, впустили, так сказать в сонм собственных внутренних голосов, то ни с кем больше не спутаете, и этому голосу разрешите всё.
Интонация РМ - своеобразный катализатор. Достаточно капли, чтобы в тебе раскрылись залежи воспоминаний, чувств, предощущений, всего, что нельзя описать словами, можно лишь ощутить как легкую головную боль, точку, где совместились запах прелых листьев, отсыревшей плохой обуви, отчаяния, к которому ты давно привык, запах последних солнечных лучей, уходящего лета, страниц оставленной на тумбочке у кровати книги, читанной до тебя (прочитанные книги всегда толще, чем новые).
На улице Космонавтов вам объяснят, что “мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не умствующих эрудитах”. Но вы и так об этом знали, просто забыли. Ну, есть повод напомнить.
Злоязыкая Пронченко назвала РМ “человеком с харизмой плесени”. Пронченко - злая и чуткая, но иногда теряющаяся при необходимости обозначить то, что с трудом видно и в поляризационных очках, и без них, не черное, и не белое, область между светом и тьмой. В случае Михайлова эта временная слепота очевидна, хотя само определение ЗП - ничуть не обидное, а даже комплиментарное. В РМ нет того, что может соблазнять. Да, его можно воспринимать как оставленный на садовом столике каравай залежалого хлеба, тронутого зеленцой. Но только тот, у кого правильно настроено, чутко работает сердце, способен увидеть картину целиком: и дождливый день, и сад на пороге осени, и влажный хлеб на столе - и соотнести это с собой.
ЗП себя в образе плесневелого хлеба не видит, не дозрела, но из мира страстей тихое воспринимается, видимо, так. Сама она мне видится черной двуязыкой змейкой из левого нижнего угла иконы, изображающей Страшный суд. Оставленный на столе хлеб мудр, он не полезет к тебе с дракой, не упрекнёт, не вцепится в щиколотку. Но если ты в горестях - поймёт (хотел дописать “и утешит”, но утешать уже будет некого - посиди рядом и всё пройдет само).
Улицу Космонавтов населяют цыгане (волшебные), отчаянные люди, те, кого несколько лет назад называли модным, не очень приятным сейчас, словом “психонавты”, обитатели параллельностей, внутренние и внешние инвалиды, хохочущие учителя, все - не отсюда, не цифровые, не сиюминутные, возникающие в текстах РМ снова и снова, никуда не уходящие, потому что никуда уйти нельзя: то, что ты пережил, остаётся с тобой навсегда. Не в том смысле, что “захочу и вернусь”. Просто ты и сейчас там.
Математических ипостасей РМ я не касаюсь, потому что ничего в этом не понимаю, покерных дел боюсь, театральных постановок не видел, к фильмам до “Жар-птицы” относился сдержанно, а вот на ней - будто прозрел еще раз (сложно не прозреть, когда тебе час с лишним полируют лицо янтарным контр-светом). Но язык именно текстов Михайлова - уникальный, так до него с читателем никто не говорил. И к этому разговору я готов возвращаться снова и снова, он мне интересен, полезен, знаком и нов одновременно.
Вообще худло читать всё сложнее, кажется, что большинство книжек сочинила LLM-модель. Как только начинается описание персонажей или вылезает первый диалог - становится скучно, видны намерения автора, знаешь, что будет дальше. Большинство авторов пишет словами, а писать словами теперь запрещено, в книгу года вам положили Симоньян. Так вернемся же в осенний сад, сядем на скамеечку, не забывая, “насколько важно выглядеть малость по-бомжовски, малость отталкивающе, малость дико, малость природно”. Ибо иначе никак.
