«Живой как жизнь» — книга К. Чуковского о русском языке. Эту книгу я называю прививкой от заскорузлости. А еще она успокаивает: меньше тревоги — и о жизни вообще, и о том, что «язык погибает», — нееет, он живой надолго и способен «самоисцеляться». Также, как человек.
Чуковский уже второй раз открывается для меня по-новому. Первый — когда увидела его молодым в монохромном портрете Л. Андреева. И хоть книгу «Живой как жизнь» он писал уже будучи 80-летним, но как собеседник ощущается в ней именно таким, как на портрете: живым, легким, игривым. При этом на каждой странице чувствуешь, что с тобой говорит человек большой культуры. Это такое удовольствие. Стало понятно, что детский писатель — это только одна из граней Николая Корнейчукова (его настоящее имя). Главные же его труды — в сфере большой литературы. Он много исследовал творчество Некрасова и по-новому открыл поэта. А еще, самостоятельно выучив английский, переводил Уитмена, Твена, написал книгу «Высокое искусство» о мастерстве перевода и стал почетным доктором Оксфордского университета.
С книгой «Живой как жизнь» начинаешь проще относиться к языку молодежи, к иностранным заимствованиям, к новой норме как таковой. Здесь вообще много мудрости: на примере отношений с языком книга помогает быть толерантнее к живым проявлениям в людях, к неизбежной новизне жизни. Новизна необходима всему, в том числе языку, — без нее он не продолжит жить. Да, есть «наросты», «болезни», но время, культура и сама жизнь помогают исцелению.
Мне понравилось, что Чуковский много цитирует письма, которые мешками собирались в редакции с критикой слов или оборотов. В этих письмах чувствуется большая вовлеченность людей того времени в культуру речи. И хоть Чуковский часто называет авторов «пуристами», занимая позицию революционера, все-таки меня это очень трогает: здорово, что люди ощущали личную ответственность за уровень культуры в обществе. Им было не все равно.
Главным врагом речи Чуковский называет не заимствования, не жаргон и даже не «умслопогасы», а канцелярит. Мертвый язык, призванный имитировать бурную, но пустую деятельность. Я думаю, канцелярит все еще жив в офисах больших корпораций. Чего уж там, он просочился и в обычную речь в виде «я тебя услышал», «мне важно подсветить эту точку», «планируем мероприятие», «выйти в ресурсное состояние»… Опасность не в самих выражениях, а в том, что за ними теряется личность.
Думаю, канцелярит заново родился и в текстах от ИИ. Случилось то, чего боялся Чуковский: тексты гладкие, правильные, но обезличенные и топорные — теряется голос живого человека. А без этого голоса исчезает глубина и вообще интерес к образности текста — как раз той образности, которой богат русский язык. И именно потому мы так быстро распознаем эту чужеродность. А значит, и она языку не страшна.
Чуковский писал книгу о живом, как жизнь, русском языке. Но он сам оказался таким живым, что заряжает оптимизмом и верой даже спустя 60 лет.
Чуковский уже второй раз открывается для меня по-новому. Первый — когда увидела его молодым в монохромном портрете Л. Андреева. И хоть книгу «Живой как жизнь» он писал уже будучи 80-летним, но как собеседник ощущается в ней именно таким, как на портрете: живым, легким, игривым. При этом на каждой странице чувствуешь, что с тобой говорит человек большой культуры. Это такое удовольствие. Стало понятно, что детский писатель — это только одна из граней Николая Корнейчукова (его настоящее имя). Главные же его труды — в сфере большой литературы. Он много исследовал творчество Некрасова и по-новому открыл поэта. А еще, самостоятельно выучив английский, переводил Уитмена, Твена, написал книгу «Высокое искусство» о мастерстве перевода и стал почетным доктором Оксфордского университета.
С книгой «Живой как жизнь» начинаешь проще относиться к языку молодежи, к иностранным заимствованиям, к новой норме как таковой. Здесь вообще много мудрости: на примере отношений с языком книга помогает быть толерантнее к живым проявлениям в людях, к неизбежной новизне жизни. Новизна необходима всему, в том числе языку, — без нее он не продолжит жить. Да, есть «наросты», «болезни», но время, культура и сама жизнь помогают исцелению.
Мне понравилось, что Чуковский много цитирует письма, которые мешками собирались в редакции с критикой слов или оборотов. В этих письмах чувствуется большая вовлеченность людей того времени в культуру речи. И хоть Чуковский часто называет авторов «пуристами», занимая позицию революционера, все-таки меня это очень трогает: здорово, что люди ощущали личную ответственность за уровень культуры в обществе. Им было не все равно.
Главным врагом речи Чуковский называет не заимствования, не жаргон и даже не «умслопогасы», а канцелярит. Мертвый язык, призванный имитировать бурную, но пустую деятельность. Я думаю, канцелярит все еще жив в офисах больших корпораций. Чего уж там, он просочился и в обычную речь в виде «я тебя услышал», «мне важно подсветить эту точку», «планируем мероприятие», «выйти в ресурсное состояние»… Опасность не в самих выражениях, а в том, что за ними теряется личность.
Думаю, канцелярит заново родился и в текстах от ИИ. Случилось то, чего боялся Чуковский: тексты гладкие, правильные, но обезличенные и топорные — теряется голос живого человека. А без этого голоса исчезает глубина и вообще интерес к образности текста — как раз той образности, которой богат русский язык. И именно потому мы так быстро распознаем эту чужеродность. А значит, и она языку не страшна.
Чуковский писал книгу о живом, как жизнь, русском языке. Но он сам оказался таким живым, что заряжает оптимизмом и верой даже спустя 60 лет.