Стихотворение Екатерины Вахрамеевой — текст-палимпсест, где под слоем современной иронии проступают кровавые чернила французского маркиза и серые чернила советского учпедгиза. Оно открывается нам как псевдо-историческая хроника, написанная пером, смоченным в яде. Отсылки к маркизе из Фронды де Монпансье, Жилю де Рэ и, ключевой образ, «герцогине де Мальдорор» Лотреамона сразу помещают нас в пространство мрачной европейской трансгрессии. Это мир, где власть, интрига и насилие являются единственными формами агентности. Злорадство здесь — валюта придворной жизни, механизм социального лифта, работающий на спуске.
Однако Вахрамеева не просто цитирует эту традицию — она её остранняет, сталкивая с абсолютно иной материальностью. Возвышенное злодейство («отравленное перо») тут же приземляется советским индустриально-общежитским бытом: «жаль что храпела что твоя доменная печь». Этот переход сбивает читателя с толку, создавая эффект смыслового диссонанса. Высокий злодейский пафос разбивается о приземлённую, утилитарную метафору социалистического общежития.
Вторая строфа углубляет этот приём, совершая резкий скачок в советскую повседневность. Образ «переплёта учпедгиза», «клеевого клеща» и, главное, «книг за макулатуру» — это гениальная находка. Система сдачи макулатуры за право приобрести дефицитный том была формой коллективного цинизма уже времен не общежитий и коммуналок, но отдельных квартир, маленьким бытовым злорадством по отношению к самой идее знания и культуры. Книга здесь — не источник мудрости, а объект товарообмена, носитель вредителя («клеевой клещ»), который нужно вычищать. Даже божьи коровки, символ невинности, оказываются вредителями, которых ненавидит «тётя Таня». Мир предстает как цепь мелких и крупных предательств, где каждый против всех.
Если начало стихотворения — археология зла, то продолжение — его диагностика в современности. Резкий, почти кинематографичный переход «а помнишь» вводит нас в пространство, где историческое злорадство мутировало в цифровую меланхолию. Здесь возникают отсылки к «киберготике» — эстетике, ассоциирующейся у всех с Ником Ландом и его акселерационизмом. Это мир распада субъективности, где «агентность и аутентичность смываются в слив», а «правовое поле заросло борщевиком». Государственные и моральные институты рушатся, оставляя после себя лишь хаотичные, но яркие вспышки жеста: «электрический блеск авторучки», «взбрык дискобола», «тельник», сияющий «чёрным и белым алмазом» (просто позднесоветская дискотека с афганцами или же уже и базовая бинарность цифрового мира?).
Лирическая героиня пытается найти себя в этом хаосе через серию масок: она и «пухлая девочка в очках» (стереотип «агрессивной синестетки» из интернет-фольклора), и «Олег Даль» (актёр, символ хрупкой, нежной мужественности), и жертва/участница пошлого ретро-корпоратива песен 80-х. Её желание — «ехать в такси... чтобы мужчина... меня хватал за коленки» — это не инфантильная романтическая фантазия и даже не псевдоцитата из попсы 90-х, а снимающий то и другое жест отчаяния, переходящего в язвительность в мире цифровых теней.
Вахрамеева использует приём цифрового коллажа: резкие склейки, Zoom-скачки между эпохами, запись строкой, «заливку взгляда инструментом блюр». Заключительные строки — «ещё один штришок к истории злорадства: / как хорошо, что здесь сейчас не я» — квинтэссенция всей поэтики. Это злорадство, обращённое на саму себя, циничная самодистанция современного человека, который, наблюдая абсурд мира, испытывает облегчение от собственного не-присутствия. Это не бегство, а форма выживания — единственно возможная агентность в мире, где все роли уже расписаны чужими ядовитыми перьями.
«История злорадства» Екатерины Вахрамеевой — точная и болезненная карта современного сознания. Это сознание, вынужденное одновременно существовать в нескольких временных пластах: в травматическом прошлом (советском и раннем постсоветском), в распадающемся настоящем и в пугающем киберготическом будущем. Поэзия Вахрамеевой показывает, что единственным способом осмысления этой реальности становится эстетика коллажа, циничная игра с образами и
