Zhosul notes

Третьего дня умер Кашпировский, ‘билли грэм’ советского Минздрава, праотец всех будущих битв экстрасенсов и прочей мохнатой эзотерической телеклюквы. Давид Ремник, главред The New Yorker, а в конце 80-х - московский корреспондент WP, в своей книге ‘Могила Ленина’ называет Кашпировского перестроечным Распутиным, описывая неистребимую страсть простого народа к старцам-целителям.

Винницкий психиатр, по воспоминаниям Ремника, обладал амбициозными замашками на роль своей личности в истории и рассчитывал на устойчивость персонального культа:

‘Если бы я стал президентом, люди целовали бы мои следы после моей смерти: я ходил бы в народ и действовал бы в его интересах… Духовная сила, водившая Иисуса Христа, скорее всего, живет и во мне. Через 50 лет, думаю, меня будут чтить как святого’

Но - нет пророка на постсоветском тв, Кашпировский ушел практически в безвестности. Став, конечно, яркой страницей хроник перестроечного духовного безумия.

До самого финала, похоже, он обладал бешеной витальностью - в прошлом году у 86-летнего!! энергогуру и его жены родилась дочь. И при этом - полное неверие в спасение души, вечную жизнь и отрицание Рая:

‘Человек умер, всё. Есть труп, который сгнивает, и на этом конец’

Что ж, ‘сеанс здоровья’ у каждого гуру рано или поздно заканчивается. Ну а дальше - уж кто на что себе при жизни ‘задал установку’ (с).

На фоне подведения итогов 83-го Венецианского фестиваля удалось наконец посмотреть флагман Венеции-82 - соррентиновскую «Грацию». «Предвыборная» неделя в России - идеальный, конечно, момент для фильма о престарелом совестливом президенте, который намерен честно покинуть свой пост спустя положенные оставшиеся полгода - зато все эти полгода он терзается нравственными сомнениями и гуманистическими муками о гранях милосердия и правосудия. Очень «грациозная» и даже «благодатная» («Grazia» переводят ещё и как «благодать») формула для современной российской действительности.

А клерикальный гвоздь фильма - афроамериканский папа с седыми дредами, синкретическое воплощение, кажется, древних мудростей всех верований мира. Соррентино, как говорится, продолжает дуреть с этой ватиканской прикормки и лепить образы понтификов, опережающие волю Господню.
Но при этом у «черного папы» - устойчивая роль старца-традиционалиста, жесткого противника эвтаназии («закона смерти»), а также обременительных депрессивных помыслов.

«Вы все ещё помните, каково это - чувствовать легкость? она вам вообще знакома?» - сложно придумать более иезуитский вопрос из уст церковной власти, обращенный к главе государства, который мучительно ищет место для запятой в «казнить нельзя помиловать».

Но эти мучения как раз и есть самая ценная парча, в которую только может быть облечена верховная власть, - именно на это и предлагает любоваться Соррентино. Потому как когда выбор Единой России политтехнологически предрешен и заранее известен - остается ли тут место для Бога, который «наталкивает нас на вопросы и не дает никаких ответов»?