Роман Марии Грации Каландроне «Куда ты меня не взяла» в переводе Марии Громыко заманивает читателя захватывающей историей поиска ответов на загадки жизни и смерти и попыткой воссоединить мать и дочь если не в реальности, то хотя бы на бумаге в тексте. Я люблю и обожаю подобные сюжеты, как у Джанет Уинтерсон в чуть более фикшн «Не только апельсины» и в куда более авто «Зачем быть серьезной, если можно быть нормальной» или у той же Марии Ларреа в романе «Люди из Бильбао рождаются где захотят», последний — тоже издали великие Подписные издания в прошлом году.
Однако, текст Каландроне выходит за рамки привычного автофикционального повествования и реконструирует социально политический и культурный фон, в котором оказалась возможна такая ситуация, чтобы молодая итальянка была вынуждена бежать от своего мужа с женатым разнорабочим, годящимся ей в отцы, забеременеть от него, подвергнуться преследованию со стороны власти за прямое нарушение закона (перелюбодеяние), осуждению со стороны семьи и финансовой стигматизации со стороны консервативно устроенного итальянского общества, не дающего постоянного заработка женщине вне супружеского статуса, в связи с чем эта женщина передала ребёнка на попечение властей Рима, максимально позаботилась о судьбе своей дочери, а затем и она, и её мужчина, так и не ставший мужем, но ставший отцом их ребёнка, совершили самоубийство, оставив девятимесячную Марию Грацию совсем одну.
Совмещение личного и общественного — часть формы повествования, эдакий изящный прием пересборки исторических фактов, сшитых линией художественного домысла, который использует авторка, при том что роман исходит не только из ее подхода к пережитой травме, разлуке с родителями, отсутствию родной матери в жизни, неизвестному пятну в собственной биографии, которое долгие года угнетало Марию Грацию, но и из простого человеческого услышать мамин голос, почувствовать тепло её рук, увидеть её в возрасте собственной дочери, в своем возрасте, представить в несбыточном ещё более старшем возрасте. Каландроне использует время как инструмент для того чтобы изучить свою мать, как отдельную личность, рационализировать свою потерю и приблизиться к ней так близко, насколько это может позволить текст.
Я только благодаря потрясающим разговорам с Настей Толочковой за обсуждением этого романа осознала, что Мария Грация Каландроне писала этот текст в свои пятьдесят семь лет, обращаясь к фигуре своей матери, которой на момент смерти не было и тридцати, и эта рокировка возрастов меняет отношение писательницы к образу Лючии. Неизвестно кто из них нуждается в поддержке больше, но, зная итог жизни Лючии, мы точно понимаем, кто это поддержку не получил.
Вообще роман создан для обсуждения в книжных клубах, потому что его можно воспринять во всех спектрах реальности — как историю эмоциональную с проживанием утраты, как персонализацию одной из множества трагедий в это время в этой стране, как биосоциальное исследование, как журналистскую местами даже полевую работу, потому что Мария Грация досконально повторяет весь путь непродолжительной жизни Лючии — говорит с теми же людьми и ходит по тем же местам, рисует даже карту, которую утопленные тела проделывают по реке — реконструирует происшествия, положившие начало её жизни и ставшие следствием множества иных событий, сформировавших Италию сороковых-пятидесятых.
Пока я читала, я задавалась вопросом, как далеко может зайти экспроприация чужой жизни — даже жизни человека из семьи, собственной матери, но при этом человека реально существовавшего, кого писательнице в сознательном возрасте так и не довелось узнать. И сама Каландроне вторит этому вопросу в своих художественных эссе, потому что узнать о том какой была настоящая Лючия никогда не сможет ни она, ни читатель и всё что нам — и ей — остаётся это перебирать версии, варианты, догадки, сшивать исторические и документальные факты нитями домыслов и надежды.
Однако, текст Каландроне выходит за рамки привычного автофикционального повествования и реконструирует социально политический и культурный фон, в котором оказалась возможна такая ситуация, чтобы молодая итальянка была вынуждена бежать от своего мужа с женатым разнорабочим, годящимся ей в отцы, забеременеть от него, подвергнуться преследованию со стороны власти за прямое нарушение закона (перелюбодеяние), осуждению со стороны семьи и финансовой стигматизации со стороны консервативно устроенного итальянского общества, не дающего постоянного заработка женщине вне супружеского статуса, в связи с чем эта женщина передала ребёнка на попечение властей Рима, максимально позаботилась о судьбе своей дочери, а затем и она, и её мужчина, так и не ставший мужем, но ставший отцом их ребёнка, совершили самоубийство, оставив девятимесячную Марию Грацию совсем одну.
Совмещение личного и общественного — часть формы повествования, эдакий изящный прием пересборки исторических фактов, сшитых линией художественного домысла, который использует авторка, при том что роман исходит не только из ее подхода к пережитой травме, разлуке с родителями, отсутствию родной матери в жизни, неизвестному пятну в собственной биографии, которое долгие года угнетало Марию Грацию, но и из простого человеческого услышать мамин голос, почувствовать тепло её рук, увидеть её в возрасте собственной дочери, в своем возрасте, представить в несбыточном ещё более старшем возрасте. Каландроне использует время как инструмент для того чтобы изучить свою мать, как отдельную личность, рационализировать свою потерю и приблизиться к ней так близко, насколько это может позволить текст.
Я только благодаря потрясающим разговорам с Настей Толочковой за обсуждением этого романа осознала, что Мария Грация Каландроне писала этот текст в свои пятьдесят семь лет, обращаясь к фигуре своей матери, которой на момент смерти не было и тридцати, и эта рокировка возрастов меняет отношение писательницы к образу Лючии. Неизвестно кто из них нуждается в поддержке больше, но, зная итог жизни Лючии, мы точно понимаем, кто это поддержку не получил.
Вообще роман создан для обсуждения в книжных клубах, потому что его можно воспринять во всех спектрах реальности — как историю эмоциональную с проживанием утраты, как персонализацию одной из множества трагедий в это время в этой стране, как биосоциальное исследование, как журналистскую местами даже полевую работу, потому что Мария Грация досконально повторяет весь путь непродолжительной жизни Лючии — говорит с теми же людьми и ходит по тем же местам, рисует даже карту, которую утопленные тела проделывают по реке — реконструирует происшествия, положившие начало её жизни и ставшие следствием множества иных событий, сформировавших Италию сороковых-пятидесятых.
Пока я читала, я задавалась вопросом, как далеко может зайти экспроприация чужой жизни — даже жизни человека из семьи, собственной матери, но при этом человека реально существовавшего, кого писательнице в сознательном возрасте так и не довелось узнать. И сама Каландроне вторит этому вопросу в своих художественных эссе, потому что узнать о том какой была настоящая Лючия никогда не сможет ни она, ни читатель и всё что нам — и ей — остаётся это перебирать версии, варианты, догадки, сшивать исторические и документальные факты нитями домыслов и надежды.