Книжная околица

Я думаю, все уже видели это или подобное этому и надо оговориться, что хвала дому историй и всей команде издательства, которые выпустили текст, несмотря ни на что и даже сделали так, что среди этих пауз линия Каро и её великой любви с Капри всё равно понятна. Блэкаут — свидетельство нашей эпохи и попытка хороших книжек оставаться в рамках законодательства, и, на мой взгляд, так куда лучше и честнее, чем перекромсать текст и заменить часть сюжета, оставив пробелы невидимыми для читателя.

В общем, я за «Дорогушу» и двор… 😄

Каждая новая часть «Дорогуши» Си Джей Скьюз — моя любимая часть! И третья книга из серии «Дорогуша. Возвращение» этой участи не избежала. Возвращение любимой психопатки совпадает с сюжетной рефлексией, благодаря которой она осмысляет свою жизнь и становится как будто даже чуть человечнее и ближе читателю. Рианнон всё ещё жестокая, холодная, яростная и капризная, но, как это и бывает, когда находишься рядом с кем-то достаточно долго (третью книгу уже) поневоле начинаешь намного больше её понимать.

Есть такое понятие как гилти плэжа и оно меня страшно бесит, особенно тем, что я раньше его применяла его к своему чтению, к первой «Дорогуше», например, поэтому я решила этот термин в своей речи заменить термином прауд плэжа в отношении тех же самых книжек, потому что за читательское удовольствие нельзя стыдиться (я запрещаю). Кайфовать от самой разной литературы — ок. Си Джей Скьюз обладает невероятной способностью очаровывать своего читателя яркими фрагментами переписок, безумными шутками и невозможными переплетениями экшн событий. Рианнон не чурается глупых поступков, но никогда, ни на мгновение её героиню не заподозришь в глупости, и мне теперь немного страшно за развитие сюжета оттого что в первых двух книгах я могла позволить себе без жалости просто смеяться с её злости, кровожадности и изощрённости, не взыскивая к справедливости и милосердию, то к третьему роману я поневоле ей прониклась и стала сопереживать.

В этой части с Рианнон случается любовь и не только романтическая, но и семейная, такое странное обретение дома и близких могло случится только с ней, ей богу. Ей приходится сменить много имён, даже заменить свою личность, пересобрать себя, чтобы вернуться к жизни и, как подозреваю, вернуться к старым проблемам тоже, оставленным ею во втором романе Англии.

Очень не хочется спойлерить сюжет, я читала первую книжку здесь, про вторую писала здесь, и сейчас скрещиваю пальцы, чтобы к следующей весне Дом Историй подарил нам продолжение, потому что «Дорогуша» написана как абсолютное безумие из всех этих просторечных присказок, пошлятских интернет-переписок, сиюминутных коварных мыслей, убойных списков перед каждой главой, хиханек, хаханек и, конечно, каких-то мечт и надежд, не чуждых Рианнон, как и любому другому человеку на земле. Я люблю её до небес, любите её и вы, пожалуйста, тоже (если можете! без насилия… 😆), потому что за абсурдными весёлыми убийствами в этих книгах скрывается занятная мораль о человечности и человечестве, способном подменить плохое хорошим и наоборот за одно мгновение, возвести в абсолют любые безумные парадигмы, сделать модным что угодно и слепить себе кумира даже из маньячки. Си Джей Скьюз прекрасно шарит за всё социальное, что руководит обществом в погоне за сиюминутным удовольствием — и пишет про это. «Дорогуша» топ.

Перевод с английского сделан Ирой Филипповой, которой отдельное спасибо хочу сказать за поясняющие английский и американский культурный контекст сноски.

Субботняя поездка во Владимир с Милой, в которой мы не купили никаких новых книг, что считаем своим личным успехом, поэтому обсмотрели всевозможные городские полки книгообмена и обходили всевозможные фэнси места, в которых читали то, что привезли с собой.

НоВайойолет Булавайо обладает талантом вышибать воздух из легких с самых первых глав. «Славу» читала пару лет назад и очень восхищалась её яркой политической метафорой, вшитой в зооморфный мир романа, которая сделала восприятие истории ещё более болезненным и печальным. «Нам нужны новые имена» — дебютная, более ранняя книга писательницы, и в моменте чтения она мне нравится даже намного больше, потому что «Слава» вобрала в себя бесконечное множество отсылок к истории Зимбабве, а в «Именах» читатель находится примерно на одном уровне понимания (и непонимания) ситуации вместе с главной героиней — десятилетней девочкой, лишенной дома, и оттого голодно скитающейся по жарким улицам города в поисках маленьких радостей посреди большого кризиса и повсеместного горя.

Какая же нежная книжка вышла у ad marginem в начале осени — эссеистические рассказы Ли Цзюань «Мой Алтай. В памяти и закоулках воспоминаний», которые написаны в моём любимом флексовом жанре «ни о чём и обо всём одновременно».

Книгу предваряет несколько авторских предисловий к многочисленным изданиям и переизданиям сборника, в которых Ли Цзюань подробно рассказывает, что вырезала, что добавила, какие трансформации прошли тексты, чтобы дойти до нас в переводе с китайского Надежды Хузиятовой. Это одна из тех книг, где работа переводчика стала для меня очень важной и повлияла на меня не меньше, чем авторская — в финале сборника Надежда Хузиятова пишет целое эссе, посвященное контексту исторического мифа Китая, которыое помогает переосознать механику создания Ли Цзюань своих рассказов-эссе. Авторка превосходно работает с памятью, как инструментом восприятия действительности. Использует всю гамму и широту языка, чтобы передать с помощью него всю гамму чувств и образов, рождающихся в её историях.

В эссе Ли Цзюань разыгрываются бытовые сюжеты, в которых автогероиня, которая намного менее авто, чем может показаться на первый взгляд, торгует с матерью в семейном продуктовом магазине, ищет редкие грибы, приобретает коня, а также кроликов и хомячков, наблюдает за движением облаков. Житейскость историй гармонирует с более сложной композицией, которая скрывается за нарочито безыскусными сюжетами. В послесловии переводчицы упоминается исследование области сна и яви, выход из концепции антропоцентризма, взаимообусловленность происходящих в мире событий, противопоставление роскоши предметам этой самой роскоши, маркирующих привилегированный класс, а манипуляции языковыми средствами Ли Цзюань для сознания полновесных метафорических образов сознательно уподоблена авторам Древнего Китая, из-за чего под поверхностью добрых сказок о ежедневном труде и отдыхе скрывается монументальная литературная история.

При этом (и это важно!!) читать «Мой Алтай» можно без всего этого социокультурного просто как своеобразный хиллинг, в котором есть запахи ветра, вкусы еды, китайские и казахские праздники, узоры на жилетках, шутки-минутки и мимолётные, изящные, разбросанные по тексту приметы времени, с помощью которых можно собрать воедино образ героини текста, её семьи и её повседневности.

Я люблю зеленый цвет. Почему я не могу быть зеленой? У меня светлая кожа и черные волосы, я ношу яркую одежду. Явившись в этот мир, почему  не могу быть зеленой? Разве нельзя быть такой же зеленой, как зеленый цвет? Я могу бегать, прыгать, петь песни, лить слезы, но мне не дано быть свободнее зеленого и пойти дальше него. Взглянула на небо и снова удивилась — почему мир такой большой?! Хотя я твердо стою на земле, кажется, будто ноги мои оторвались от нее, и я зависла в самом центре этого мира.

Для всех, кто заинтересовался — эту и многие другие книжки независимых издательств можно будет купить 3 октября на великой распродаже в честь громкого финала Московской книжной недели. Шлите завтра в комментарии ваши покупки!

Октябрь — месяц расплаты, потому что пару недель назад я открыла для себя логобук и теперь в мою сторону из далёкого зарубежья фланирует некоторое количество англоязычных книг. Если на русском я в состоянии прочесть книги толщиной с палец, то на английском способна осилить только те, что толщиной с мизинец. Оно по моим покупкам и видно. Королеву серда моего Рейчел Каск взяла на сдачу (это был самый дорогой лот 😂). Подруга шутит, что теперь и я вошла в клуб «выкупила заказ из логобук и теперь я ближайший месяц бедная».

Роман Марии Грации Каландроне «Куда ты меня не взяла» в переводе Марии Громыко заманивает читателя захватывающей историей поиска ответов на загадки жизни и смерти и попыткой воссоединить мать и дочь если не в реальности, то хотя бы на бумаге в тексте. Я люблю и обожаю подобные сюжеты, как у Джанет Уинтерсон в чуть более фикшн «Не только апельсины» и в куда более авто «Зачем быть серьезной, если можно быть нормальной» или у той же Марии Ларреа в романе «Люди из Бильбао рождаются где захотят», последний — тоже издали великие Подписные издания в прошлом году.

Однако, текст Каландроне выходит за рамки привычного автофикционального повествования и реконструирует социально политический и культурный фон, в котором оказалась возможна такая ситуация, чтобы молодая итальянка была вынуждена бежать от своего мужа с женатым разнорабочим, годящимся ей в отцы, забеременеть от него, подвергнуться преследованию со стороны власти за прямое нарушение закона (перелюбодеяние), осуждению со стороны семьи и финансовой стигматизации со стороны консервативно устроенного итальянского общества, не дающего постоянного заработка женщине вне супружеского статуса, в связи с чем эта женщина передала ребёнка на попечение властей Рима, максимально позаботилась о судьбе своей дочери, а затем и она, и её мужчина, так и не ставший мужем, но ставший отцом их ребёнка, совершили самоубийство, оставив девятимесячную Марию Грацию совсем одну.

Совмещение личного и общественного — часть формы повествования, эдакий изящный прием пересборки исторических фактов, сшитых линией художественного домысла, который использует авторка, при том что роман исходит не только из ее подхода к пережитой травме, разлуке с родителями, отсутствию родной матери в жизни, неизвестному пятну в собственной биографии, которое долгие года угнетало Марию Грацию, но и из простого человеческого услышать мамин голос, почувствовать тепло её рук, увидеть её в возрасте собственной дочери, в своем возрасте, представить в несбыточном ещё более старшем возрасте. Каландроне использует время как инструмент для того чтобы изучить свою мать, как отдельную личность, рационализировать свою потерю и приблизиться к ней так близко, насколько это может позволить текст.

Я только благодаря потрясающим разговорам с Настей Толочковой за обсуждением этого романа осознала, что Мария Грация Каландроне писала этот текст в свои пятьдесят семь лет, обращаясь к фигуре своей матери, которой на момент смерти не было и тридцати, и эта рокировка возрастов меняет отношение писательницы к образу Лючии. Неизвестно кто из них нуждается в поддержке больше, но, зная итог жизни Лючии, мы точно понимаем, кто это поддержку не получил.

Вообще роман создан для обсуждения в книжных клубах, потому что его можно воспринять во всех спектрах реальности — как историю эмоциональную с проживанием утраты, как персонализацию одной из множества трагедий в это время в этой стране, как биосоциальное исследование, как журналистскую местами даже полевую работу, потому что Мария Грация досконально повторяет весь путь непродолжительной жизни Лючии — говорит с теми же людьми и ходит по тем же местам, рисует даже карту, которую утопленные тела проделывают по реке — реконструирует происшествия, положившие начало её жизни и ставшие следствием множества иных событий, сформировавших Италию сороковых-пятидесятых.

Пока я читала, я задавалась вопросом, как далеко может зайти экспроприация чужой жизни — даже жизни человека из семьи, собственной матери, но при этом человека реально существовавшего, кого писательнице в сознательном возрасте так и не довелось узнать. И сама Каландроне вторит этому вопросу в своих художественных эссе, потому что узнать о том какой была настоящая Лючия никогда не сможет ни она, ни читатель и всё что нам — и ей — остаётся это перебирать версии, варианты, догадки, сшивать исторические и документальные факты нитями домыслов и надежды.

Сегодняшний вечер в любимой лавочке поляндрии letters и приятной компании. У меня опять случайно засинхронизировались две книги в аудио и на бумаге, но я счастлива от этого совпадения. И «Миграции» Шарлотты Макконахи и «Собака Вера» Евгении Чернышовой говорят о скоротечности отпущенного человечеству времени, об исчерпаемости ресурсов и хрупкости природного мира, где первым на выбывание в гонке за жизнь становятся самые беззащитные существа.

Мне хочется назвать оба романа «уютными катастрофами», но, на самом деле, ничего уютного в них нет — обе писательницы развивают линию происходящего медленного апокалипсиса тревожным фоном, меняющим структуру восприятия реальности, но, читая их взахлёб, я могу забыться от своих тревог, вызванных уже довольно-таки реальной происходящей с нами катастрофой.

Второго нашего натиска они не пережили. Он оказался более жестоким, более напористым. Сжигая ископаемое топливо, мы изменили мир, мы его уничтожили. Климат делался все теплее, уровень моря поднимался — бермудских тайфунников смыло из их укрытий, они утонули. И это лишь один вид из очень многих. Причем страдают не только птицы — как я уже отметил, птицы выносливее других. Исчезли белые медведи — из-за повышения температуры. Исчезли морские черепахи, потому что пляжи, где они когда-то откладывали яйца, тоже затопило. Кольцехвостый кускус, который не способен существовать при температуре выше тридцати градусов по Цельсию, исчез за несколько недель сильной жары. Львы погибли от бесконечных засух, носорогов истребили браконьеры. И процесс продолжается. Я упомянул лишь всем известные имена — звезд животного мира, но если перечислять все виды, которые вымерли из-за уничтожения их ареалов, мы просидим тут до ночи. Тысячи видов исчезают прямо сейчас — на это никто не обращает внимания. Мы истребляем их. Истребляем существ, которые научились справляться во всем и со всеми — кроме нас.

Шарлотта Макконахи «Миграции»

И еще рассказал про художницу и поэтессу Полину Бирову, жену художника-авангардиста Алешина. Мы проходили ее немного на каком-то курсе. Она считала, что человеку нужно остановиться и подумать не о том, как комфортнее жить, а как уменьшить воздействие на природу. В общем, была проповедником экологической этики. Еще она мыслила не над природой, а из природы, пыталась смотреть на мир, являясь не «венцом творения», а частью мироздания, молекулой, частицей.

Евгения Чернышова «Собака Вера»