Занимательное либреттоведенье

Идея поставить «Нюренбергских Мейстерзингеров» досталась теперешнему президиуму ГОТОБа в наследство от безвременно почившего старого худ. совета. Решающее значение в выборе к постановке этой единственной в своем роде оперы сыграло авторитетное указание Е. М. Браудо, который вскрыл идеологическое значение этой оперы для наших дней.
До меня переводили этот текст Коломийцев и Тюменев.
Перевод Коломийцева оказался типичной продукцией своего времени. Главная беда заключалась в том, что переводчик свободно обращался с музыкой, перепрыгивал через такты, раздроблял половинки в четвертушки и совсем не считался со смыслом музыкальной фразы, вследствие чего у него часто на ударную музыку попадали ничтожные слова — и наоборот. Кроме того, в угоду своему времени он снизил сатирический замысел Вагнера, затушевал бунт Вальтера, а в некоторых местах исказил текст по цензурным соображениям, например, в песенке Ганса Сакса про Еву, имевшей в подлиннике определенно антирелигиозный характер, и вполне благонравной у Коломийцева.
Второй переводчик, Тюменев, по моему мнению, не дал себе труда итти в переводе по клавиру.
Я поставил себе задачей довести до советской аудитории подлинный текст Вагнера и вскрыть подлинный его сатирический замысел. Технические трудности были весьма значительны. Дело в том, что в немецком языке гораздо больше односложных, имеющих веское значение, слов, чем в русском. Многолетний опыт в переводах дал мне возможность достичь почти стопроцентной близости к тексту. Само собой разумеется, что на первом месте у меня стояла задача добиться абсолютного совпадения логических и музыкальных ударений. В смысле языка особенных затруднений передо мной не стояло. Вагнер пользуется литературным языком своего времени, несколько подкрашивая его народной лексикой. Я старался держаться этого же градуса в отношении нашего литературного языка к народному. В смысле идеологии основные указания были получены мною от т. С. В. Александровского, который в одной из своих речей вскрыл образ «бедного рыцаря», почти богемца, и во всяком случае, антимещанина, — Вальтера. Я старался также сохранить общий стиль вещи, близкой к итальянской комедии, который звучит и в тексте и в музыке Вагнера.
Все же я не избежал в некоторых местах соблазна приблизить текст к нашей современности. Пусть не посетуют на меня последователи формального метода, если они увидят свой портрет в некоторых ариях средневекового писца Бекмессера: они недалеко от него ушли. Пусть не посетуют на меня романтические поэты советского времени, если они услышат намеки на свои песни в песнях романтического рыцаря Вальтера. Но должен сказать, что эти усиливающие сатиру места в моем переводе укладываются только в отдельные слова, даже не строки, вагнеровского текста, причем каждый раз я находил себе опору именно в Вагнере, борце против всякого мещанства.
Считаю долгом назвать тех товарищей, которые мне очень помогли в работе, и которым я пользуюсь случаем принести свою благодарность — это т.т. Богданов и Выгодский.
Не могу также не отметить чрезвычайно чуткого отношения исполнительского состава к моему замыслу довести Вагнера до советского зрителя.
Не знаю, в какой мере мое толкование «Нюренбергских Мейстерзингеров», как легкой комедии, бичующей мещанство, будет доведено до зрителя постановкой.

...в отступление от обычного порядка, когда «Тангейзер», «Лоэнгрин» и«Кольцо Нибелунгов» шли в отличном «эквиритмическом» переводе, постановщик «Нюренбергских
мастеров» И.М. Лапицкий, видимо с разрешения директора театра, развернулся и заказал весь новый текст Сергею Городецкому. Ну и сочинил же он этот «новый текст». Воспользовавшись тем, что у Р. Вагнера эта опера числится комической, Городецкий насажал в либретто такую пропасть всякой мелочной пошлятины, что слушать ее было порой раздражительно.
До сих пор помню одно замечательное местечко из последнего акта. Избитый хромающий Бекмессер утром приходит к Заксу и видит у него на столе стихи, Preislied, вечером сочиненный Вальтером и принесенный на показ. Бекмессер думает, что это сочинил Закс и собирается выступить на состязании. Чтобы разуверить его, Закс дарит писарю эти стихи. Тот с восторгом благодарит Закса и, потирая руки, поет: «Ведь Закса стихи — не фунтик изюма».

Любопытны в этом отношении ремарки Екатерины II к своим «Комедиям»: «Входят Горе-богатырь, Тороп и Кривомозг в венках при игрании на трубах...»