Трапеция с голыми боярами

...В обоих случаях кажется, что важнейшим инструментом её работы становится не просто актёрская телесность, а эффектность, выразительность, привлекательность самой этой телесности. Алёна умеет пользоваться ею как инструментом — и временами кажется, что это главный инструмент, которым она работает.
А здесь её героиня подчёркнуто не объектная. Девочка с кухни есть девочка с кухни: в кроксах, в штанах, в сеточке на голове, в ярко-жёлтых рабочих перчатках.
Вдобавок она ещё и предельно ограничена в пространстве. Все остальные герои, хотя и заперты на очень маленьком пятачке изолятора, всё-таки могут это пространство каким-то образом осваивать. Пока ждут своей очереди, они перемещаются, обмениваются взглядами, меняют позу, представляют своих персонажей через, ну, себя.
Героиня Алёны лишена и этой возможности. Она появляется отдельно от остальных, последней, сразу садится на стул. Она почти лишена движения: ей остаются только очень ограниченные по амплитуде жесты и возможность встать. И выйти.
Она не может захватывать пространство, как в «Лондоне», где буквально подчиняет себе всю территорию каждый раз, когда проходит перед зрителями.
Она не может смотреть на партнёров — у неё их просто нет. (А в «Торфе» именно её взгляды на товарищей по сцене во многом делают для меня чуть ли не половину спектакля.) И она не может свободно распоряжаться взглядом в зал — смотреть или несмотреть (такое слово), как в «Лондоне». Потому что здесь она разговаривает с нами. А мы — см. выше, кто.
Словом, мне кажется, что в таких условиях не выдержал бы почти никто. А Алёна читает невероятно мощный монолог, в котором нет ничего театрального. Всё абсолютно достоверно и убедительно: каждая интонация, каждая фраза, каждое событие, которое с ней происходит, каждое псевдобытовое движение, которое она совершает.
У меня как зрителя обычно есть одна проблема: когда на сцене кто-то плачет, я чаще всего отодвигаюсь. Потому что он как будто уже выплакал мои слёзы. Я делегирую артисту на сцене в том числе и собственное экстремальное переживание — а сам остаюсь прохладным. А вот когда плачет Девочка с кухни, я…
В общем, когда я пытаюсь об этом писать, я опять начинаю плакать, так что извините.
На этом я, пожалуй, закончу.

В соседнем симпатичном канале пост о Вагнере, и я как-то призадумался. Пытаюсь представить себе эту практику, на которой Вагнер мог бы быть антисемитом, в отличие от «на словах». Ну там пустил бы Вагнер газ прямо в спальню к Леви, это тогда конечно. Или хотя бы может плюнул бы ему в рожу. А то ведь нет, он был на практике на против евреев, у него даже были друзья-евреи.
Или там вот у Мендельсона были песни без слов, а у Вагнера — со словами, что там это говорит о практике?
Тут можно ещё поупражняться в остроумии, но что-то несмешно.
Интересно, сколько человек нужно своими руками убить, чтобы это считалось «практикой», а не «словами». И какие руки мы считаем своими (очевидно, только растущие прямо из человека).
Извините, я тут с подругой поговорил и что-то завелся на пустом месте.
שנה טובה ומתוקה