У меня есть наставник, профессор, ярые споры с которым и привели меня туда, где я сейчас. Он преподает историю журналистики. Интереснее нее может быть, разве что, социология.
Моя близкая подруга учится в Вышке, когда она рассказывала, что они делали/узнали в универе - мне хотелось плакать от бессмысленного журфака КФУ, в котором опирались на учебники за 2002 год и на программировании рисовали пусковое окно мелом на доске.
Но если мы с парой друзей после пар шли пить водку и с пеной у рта спорить о лицемерии Горького (я о нем еще выскажусь тут), о репортажах Гиляровского, о том, как качественно и умело Пушкина сделали главным русским писателем, и как Тургенев проиграл Достоевскому на открытии его памятника только потому, что сильнее попал в настроение толпы и о том, как в 90-ые с выборами Ельцина мы сдали профессию. То подругу из Вышки мне ни разу не удалось впечатлить ничем из перечисленного. И я обозвала их циниками. В моем представлении, идеальный журфак - это место, где самые современные знания и технологии подавались бы вместе с историей журналистки, такой, какую читали нам, которая дает веру в профессию, и, возможно, лишнюю, но такую искреннюю романтику.
Этот весь пост тоже не несет смысловой нагрузки, скорее признание в любви журналистике.
Полезного вам могу подсказать вот что, у моего профессора со дня на день выходит книга. У него их много, но другие уже не достать. Эта выходит в Питере, в издательстве "ДМИТРИЙ БУЛАНИН”, на сайте, говорит, можно заказать, покупать в магазине издательства - http://www.dbulanin.ru/ Называется эта его книга «Образы и типы православного духовенства в русской журналистике XIX - начала ХХ века» (А. Ш. Бик-Булатов), заставила его написать для вас аннонс (а потом сократила его в четыре раза):
“Книга рассказывает не столько о духовенстве как таковом, сколько о его восприятии в нашем обществе. Скажем, в 1860-е годы – священники редко становились главными героями публикаций, на рубеже 1870-1880 – напротив, возникла даже некоторая «мода» на священника как героя произведения. В 1900-е – преобладающий тип: священник, отказавшийся либо лишённый сана.
Эти изменения в показе священников в публичном медийном поле стали маркерами изменений, происходивших в российском обществе и журналистике. Довольно часто в статьях и повестях прослеживаются дихотмные либо конкурирующие пары «священник – интеллигент» (два претендента на «учительство» в российском обществе), «священник - нигилист» (два «верующих» в свою идею типа). Исследую темы: «духовенство и власть», «духовенство и казёнщина (чиновничество)», «духовенство и полицейские службы». Иногда можно встретить и весьма специфические образы духовенства (священник, вскидывающий ружьё и целящийся в турка (у К. Леонтьева); монашек, коллекционирующих статуетки Наполеона и читающих газеты (у Мамина-Сибиряка); священник, летящий на ероплане и возвещающий Конец Света (у М. Пришвина), священник, продающий овечью шерсть по просьбе зятя (у А. Чехова) и др.
В общем, эта книга, конечно, о российском обществе. Это ещё один способ для меня (а первая монография (2010) была посвящена термину «нигилизм» и его хождению в публичном поле XIX – нач. ХХ века) через конкретную тему показать историю нашего общества и журналистики – как процесс, не нечто статичное и незыблемое, но поле взаимодействия различных сил, газет и журналов, представляющих разные направления и партии".
Моя близкая подруга учится в Вышке, когда она рассказывала, что они делали/узнали в универе - мне хотелось плакать от бессмысленного журфака КФУ, в котором опирались на учебники за 2002 год и на программировании рисовали пусковое окно мелом на доске.
Но если мы с парой друзей после пар шли пить водку и с пеной у рта спорить о лицемерии Горького (я о нем еще выскажусь тут), о репортажах Гиляровского, о том, как качественно и умело Пушкина сделали главным русским писателем, и как Тургенев проиграл Достоевскому на открытии его памятника только потому, что сильнее попал в настроение толпы и о том, как в 90-ые с выборами Ельцина мы сдали профессию. То подругу из Вышки мне ни разу не удалось впечатлить ничем из перечисленного. И я обозвала их циниками. В моем представлении, идеальный журфак - это место, где самые современные знания и технологии подавались бы вместе с историей журналистки, такой, какую читали нам, которая дает веру в профессию, и, возможно, лишнюю, но такую искреннюю романтику.
Этот весь пост тоже не несет смысловой нагрузки, скорее признание в любви журналистике.
Полезного вам могу подсказать вот что, у моего профессора со дня на день выходит книга. У него их много, но другие уже не достать. Эта выходит в Питере, в издательстве "ДМИТРИЙ БУЛАНИН”, на сайте, говорит, можно заказать, покупать в магазине издательства - http://www.dbulanin.ru/ Называется эта его книга «Образы и типы православного духовенства в русской журналистике XIX - начала ХХ века» (А. Ш. Бик-Булатов), заставила его написать для вас аннонс (а потом сократила его в четыре раза):
“Книга рассказывает не столько о духовенстве как таковом, сколько о его восприятии в нашем обществе. Скажем, в 1860-е годы – священники редко становились главными героями публикаций, на рубеже 1870-1880 – напротив, возникла даже некоторая «мода» на священника как героя произведения. В 1900-е – преобладающий тип: священник, отказавшийся либо лишённый сана.
Эти изменения в показе священников в публичном медийном поле стали маркерами изменений, происходивших в российском обществе и журналистике. Довольно часто в статьях и повестях прослеживаются дихотмные либо конкурирующие пары «священник – интеллигент» (два претендента на «учительство» в российском обществе), «священник - нигилист» (два «верующих» в свою идею типа). Исследую темы: «духовенство и власть», «духовенство и казёнщина (чиновничество)», «духовенство и полицейские службы». Иногда можно встретить и весьма специфические образы духовенства (священник, вскидывающий ружьё и целящийся в турка (у К. Леонтьева); монашек, коллекционирующих статуетки Наполеона и читающих газеты (у Мамина-Сибиряка); священник, летящий на ероплане и возвещающий Конец Света (у М. Пришвина), священник, продающий овечью шерсть по просьбе зятя (у А. Чехова) и др.
В общем, эта книга, конечно, о российском обществе. Это ещё один способ для меня (а первая монография (2010) была посвящена термину «нигилизм» и его хождению в публичном поле XIX – нач. ХХ века) через конкретную тему показать историю нашего общества и журналистики – как процесс, не нечто статичное и незыблемое, но поле взаимодействия различных сил, газет и журналов, представляющих разные направления и партии".